Дина Рубина - Вот идeт мессия!..

– Идите! – сказала писательница N. с недоверием.

– Да-да! – Голос старухи звенел от удовольствия. – Я очень надеюсь, что здешние мудаки заинтересуются. Это бы сняло с меня статью расхода – деньги брату на билет… Ну, признайтесь: неплох сюжет?

– Неплох… – задумчиво признала та. – Но… постойте, все это как-то странно… Ведь этот… мм… препарат – достояние, так сказать, России? Как же он сможет… провезти это через таможню?..

– Ай, я вас умоляю! – воскликнула Вера Константиновна. – Кому он там сейчас нужен! У них сейчас другие проблемы. К тому же мой брат возился с ним всю свою жизнь. По вложенному труду это, можно сказать, почти его собственность. И потом, как вы себе этот… – как вы говорите – «препарат» представляете? Это ерунда какая-то, какие-нибудь тончайшие срезы на стеклянных пластинках. Стеклянные пластинки в небольшом саквояжике. Ридикюльчике таком…

– Понятно… – пробормотала писательница N., впервые действительно прислушиваясь к словам старухи.

– Так я чего звоню-то! – продолжала та. – Жить он, конечно, будет у меня, в Тель-Авиве. Но на эти три дня конференции я хотела попросить вас пригреть моего старикана. Он, конечно, как все ученые, старый дурак, но необременительный, и ест мало.

Писательница N. прислушалась к некоему неприятному копошению в мыслях, но не обнаружив ничего ясновыраженного, рассеянно сказала:

– Ну что ж… пожалуйста…

Однако спустя несколько часов безуспешных попыток выбросить из головы странные ассоциации, связанные с неким саквояжиком, а также с воспоминаниями о том, как в четвертом классе ее на Красной площади принимали у Мавзолея в пионеры… спустя несколько часов, когда она окончательно поняла, что утро выброшено кобыле под хвост и виновата в этом она сама, когда уже она клятвенно дала себе слово, несмотря ни на что, отключать отныне телефон… вот тогда ей пришлось признать, что она нервничает, представляя, как в ее квартиру входит некий милый старичок с неким милым ридикюлем…

Той же ночью ей приснился страшный сон. Она открыла на звонок дверь своей квартиры и на пороге увидела симпатичного румяного старикана, по виду – настоящего профессора, похожего на актера Евстигнеева. Он аккуратно держал перед собой дамский ридикюль, скорее, большую косметичку.

– Вот, – проговорил он приветливо, – нельзя ли, милочка, поместить это в холодильничек? Это продукт скоропортящийся.

– Но… там кастрюля с супом, – превозмогая себя, сказала писательница N.

– А вот в морозилочку…

– Там сосиски… – пролепетала чуть ли не в обмороке она, – и печенка…

– Ну вот и славно, – проворковал профессор. – Печенка, сосиски… и мозги!.. – Она проснулась в холодном поту, с колотящимся сердцем. И, едва дождавшись утра, позвонила Вере Константиновне и, извинившись, твердо сказала, что, к сожалению, не уверена, что профессору будет удобно спать в проходной комнате, на раскладной кровати ее младшего сына. А она ни в коем случае не хочет подвергать каким-либо неудобствам столь известного и уважаемого ученого. Точка.

…Впрочем, недели через три, когда симпозиум в Иерусалимском университете канул в прошлое, писательница N. решилась рассказать публике, собравшейся на террасе у Рабиновича, эту более чем пикантную историю.

Разумеется, она ее обработала. Добавила сумасшедших реплик как с той, так и с другой стороны, сон превратила в крошечную новеллу, страшную и изящную… Профессора снабдила внешностью вождя мирового пролетариата, живописала ридикюль с бронзовой застежкой, случайно выпавшую из него известную всему миру фотографию, на которой запечатлен милый кудрявый отрок… Профессор якобы дарил ей на память это фото, приговаривая: «Еще увидимся, батенька…»

Словом, она поработала со вкусом и надеялась на соответствующую реакцию благодарной публики.

Однако ее новелла произвела на окружающих совершенно противоположное впечатление. Они окаменели, застыли. У них забегали глаза.

– И ты… ты отказала ему в гостеприимстве? – сглотнув, пробормотал Сашка.

Затем, без всякого перехода, он обозвал известную писательницу N. балдой, рохлей и треской в томате.

– Он продал бы! – кричал Сашка, бегая по террасе и рискуя сбить псевдоантичную амфору с цветами. – За тысчонку зеленых продал бы, как миленький!

– Да нам-то на что?! – отбивалась растерянная писательница N.

– Как на что?! – вопил Рабинович. – Как – на что!!! Рая, ангел мой, объясни этой… этой…

– Ма-ась… – пропела Ангел-Рая. – Да под эту хреновину мы бы выбили колоссальные субсидии. Мы бы развернули та-акое!..