Дина Рубина - Вот идeт мессия!..

– Да… – задумчиво подтвердила вдруг Ангел-Рая, – это предусмотрено. Выйдут потоки из Иерусалима и расколется в долине земля.

– Вот здесь как раз и расколется, к ебени матери, – вставил Рабинович, качаясь над обрывом.

– Но бояться не надо, – спокойно сказала Ангел-Рая, как будто твердо что-то обещала публике.

– Хорошенькое дельце! – воскликнул Рабинович. – Я одной ссуды девяносто тыщ взял…

Они с Доктором стали спорить: посчитает ли банк «Леуми» Конец Света за уважительную причину для прекращения выплат, или это ярмо и дальше придется тащить…

Потом к ним забрел хабадник Письман, и, как обычно, завязалась очередная идиотская дискуссия на религиозные темы.

Письман где ни появлялся, там обязательно воду мутил, морочил головы, крутил яйца и вообще самим фактом своего существования оскорблял и дискредитировал идеи ХАБАДа, этого в высшей степени симпатичного направления иудаизма.

Движение ХАБАДа и так в последнее время переживало кризис, связанный со смертью Любавического ребе. Что и говорить, старик был велик – мощнейший ум, провидец и так далее. Но… его паства после его кончины разделилась на две, не слишком отличающиеся друг от друга, категории. Первые называли Любавического ребе Машиахом и утверждали, что об этом всюду надо говорить. Вторые тоже держали его за Машиаха, но полагали, что об этом надо помалкивать, а то все и так считают их сумасшедшими.

Письман относился к первой категории. К тому же он был истовый и преданный делу дурак. Напиваясь, как положено, в праздник Симхат Тора, он бил себя кулаком в грудь, притоптывал ножкой и кричал посреди пляшущих до одури евреев: «Мужики, егудим! [9]Что у нас есть в жизни, бля?! Только Тора! Хуц ми Тора эйн лану клюм, [10]бля!»

Письман сам провоцировал дискуссии, которые кончались самым оскорбительным для него образом. Например, сегодня объявил, что новый мэр Тель-Авива обещал переименовать центральную площадь города в площадь Машиаха. И на днях на ней состоится огромное представление: хабадники устроят гигантское религиозное шоу, на котором будут демонстрировать вещи…

– Жилетку с дыркой от пули Фани Каплан? – спросил Доктор. Письман стал запальчиво выяснять, на каком основании Доктор…

– Но, позвольте, он же скончался? – спросила Письмана известная писательница N.

– Видите ли, во всем, что касается Ребе, можно быть уверенным лишь до известной степени! – с достоинством ответил дурак Письман.

– Минуточку. Но ведь его – до известной степени – похоронили?

– Не будьте так прямолинейны!

– Как это? Не понимаю. Его в могилу, извините, закопали?

Тут уже на нее все зашикали, что она оскорбляет память великого человека. На это она собиралась ответить, что великий человек – пусть земля ему будет пухом – сам по себе, а идиоты из его паствы, которые тревожат его тень, – сами по себе, – но не успела.

За Ангел-Раей зашел муж Фима, который беспокоился – ужинала ли она. Меня накормили, Васенька, успокаивала она его. Так, в обнимку, они и ушли домой. Жена Рабиновича Роксана давно поднялась наверх, в спальню. Ей завтра надо было рано вставать на работу.

Перед тем как уйти, писательница N. оглянулась. Сашка Рабинович и Доктор, со стаканами в руках, стояли у края обрыва и горячо о чем-то спорили. Речи их были темны и почти бессвязны. Огненный месяц-ятаган был занесен над их нетрезвыми головами. Фальшивые театральные звезды, безвкусно густо нашитые бутафором на черную ткань неба, пересверкивались с низкой топазов-фонарей на шоссе, далеко внизу. Богатейшая, перезрелая ночь раскинула влажные телеса и гулко дышала страстью на холмах Иудейской пустыни.

Впрочем, это слова какого-то романса. Неважно. Все это предстояло описать. И это было чертовски трудно. Но писательница N. уже знала, как следует повернуть диалог, на котором ее, едва наметившийся, роман буксовал последние три недели…

Витя сидел на лавочке у дверей барака в ожидании репетиции. Их лагерный оркестр был в полном сборе, ждали только контрабасиста Хитлера. Он должен был прийти, должен был, хотя и на посторонний взгляд было ясно, что в последние дни бедняга Хитлер совсем доходит.

Время шло, их лагерный оркестр был в полном сборе, а Хитлер все не показывался. Витя не хотел думать о страшном. Склонив голову набок, он тихонько подкручивал колки, настраивая скрипку.

Вдруг вдали показалась пролетка, на полном ходу летящая прямо на них. Через мгновение Витя различил, что правит ею мар Штыкерголд, в кучерском армяке, очень залихватский, а в самой пролетке сидит женщина, смутно напоминающая Фани Каплан. Штыкерголд осадил рысака, Фани Каплан соскочила с пролетки, ткнула наганом в Витину грудь и сказала: