Дина Рубина - Вот идeт мессия!..

– Рудольф, – сказала Зяма, – знаете что? Почему бы вам в конце концов не написать что-нибудь о Катастрофе.

– О чем это?! – вскинулся тот. – О том, как я в Дахау в выгребной яме три дня отсиживался? Как потом от меня месяц – мойся не мойся, хоть шкуру сдирай – говном разило?

– Именно! – воскликнула она. – Напишите, черт возьми, о Дахау! Как вы спаслись.

Кугель вынул ложечку из чашки и внимательно взглянул на нее.

– С чего вы взяли, что я спасся? – спросил он, усмехаясь. – С того, что я каждую неделю вам статьи пишу и чаи здесь распиваю?.. Нет, вы на это не смотрите, это кажимость. Оттуда никто не спасся, ни я, ни вы…

А вот, если желаете, я вам к Судному Дню «Экклезиаст» переведу.

– В каком смысле? – спросил Витя. – Ведь он переведен давно.

– Э-э!.. – Кугель презрительно махнул рукой. – Двойной перевод, с иврита на греческий, с того – на церковнославянский… Дрянь, и больше ничего. Неточности, подтасовки, ушла вся поэзия, вся глубина двойных и тройных значений… Я вам подлинник, подлинник предлагаю. Ну, решайтесь – переводить?

Зяма с Витей переглянулись. Они одновременно представили себе, как переписывают «Экклезиаст» в переводе Себастьяна Закса.

– Ну-у… – промычал Витя. – Попробовать можно, а что… Валяйте, Рудольф. Хули нам религиозные каноны!

Наверху что-то грохнуло, глухо донесся упоительный визг, и дробно-мелко затопотали, как будто пошла строчить гигантская швейная машина.

– Ого! – уважительно заметил Кугель. – Это кто там степ отчебучивает?

– Морячки с Кипра, – сказала Зяма.

– А! Да, морячки умеют… У нас в соседнем бараке был такой моряк… Он в уборной повесился. У нас таких называли «мусульманами».

– Почему – «мусульманами»? – спросил Витя.

– Почему – не знаю… Каждое утро: ну, сколько за ночь «мусульман»?..

Когда Рудольф Кугель ушел, Зяма сказала грустно:

– Все путает, ни черта не знает… Никакие не мусульмане, при чем тут мусульмане. Это термин такой, определение крайней степени истощения: «музульман».

Закончили сегодня неожиданно рано. Это означало, что целый час она может шататься по веселым, грязно-розовым закоулкам и тупичкам Иерусалима.

Витя переобул свои пляжные сандалики на не менее идиотские, бального вида туфли-лодочки и повез ее к автостанции. И опять вокруг что-то копали, и Витя, как всегда, поехал в объезд, каждые три минуты застревая и обругивая из окошка наглецов-водителей.

Впереди них перед светофором толстый таксист-марокканец приятельски неторопливо беседовал из окна с юной проституткой на тротуаре.

– Интересуется – почем райские кущи, – заметил Витя и остервенело загудел.

Известную писательницу N. любили старухи… Это было неизбывно, как вообще неизбывна и неизбежна любая линия судьбы. Куда бы она ни приезжала или переезжала, на любом новом месте – будь то дом творчества писателей, подмосковная дача или другая страна – дней через пять уже непременно всплывала какая-нибудь очередная старуха, обожающая творчество писательницы N. и мечтающая с ней познакомиться.

Непременно находились какие-нибудь знакомые или родственники приятелей знакомых, которые благоговеющую старуху приводили, и та навеки прикипала к известной писательнице N., человеку вежливому и – во внешнем беглом обиходе – приятному. Со временем они требовали все большего участия и внимания к себе – преданному другу семьи, а также к своей жизни в мельчайших ее проявлениях. Старухи требовали свиданий, телефонных звонков и длительных душевных разговоров – то есть как раз того, чем была совсем небогата известная писательница N.

Не успела она по-настоящему очнуться от обморока перемещения в загробный мир иной жизни, как уже дней через пять обнаружила себя в автобусе, следующем на другой конец Иерусалима, в район Тальпиот.

Она везла очередной старухе – приятельнице московских знакомых – письмо с приветом и теплые рейтузы, те самые рейтузы, которые (вместе с гжельским чайником) ей удалось провезти через таможенников в Шереметьеве. Писательница N. была человеком обязательным.

Так в ее здешней жизни возникла Вера Константиновна – необъятных габаритов интеллигентная, умная и злая старуха с великолепным чувством юмора и вкуса, инкрустирующая беседу изысканным матерком, обожающая розыгрыши и идиотские ситуации, в которые не гнушалась втиснуться.

Как и многие другие, она считала себя обязанной приносить известной писательнице в своем клюве подсмотренные забавные сценки, смешные реплики подслушанных чужих разговоров, а то и обрывки своих собственных воспоминаний. К тому же это было поводом к звонку и долгому душевному обсуждению взаимоотношений Веры Константиновны с невесткой, отъявленной мерзавкой, собственным недотепой-сыном и очаровательными внуками – то есть лишним поводом к тому, чтобы откусить от жизни писательницы N. порядочный кусок утреннего рабочего времени.