Клиффорд Ирвинг - Мистификация

Для придания нашим воспоминаниям полноты и некоторой доли пикантности Дик купил несколько книг по восточной философии и мистицизму Рабиндраната Тагора и Махариши, а потом переправил их на Ибицу. У нас не было времени прочитать их полностью, но мы их пролистали, выбрали несколько ключевых концепций и достаточно абстрактный словарь и однажды в конце июля решили наконец-то изобрести что-нибудь экстраординарное.

Часом позже мы закончили запись и проиграли ее. Дик зажал нос и потянул за воображаемую ручку слива. – Да, – протянул я. – Похоже на какое-то "Лезвие бритвы". Но давай все равно запишем. Может, на бумаге это будет выглядеть получше.

Байка, состряпанная нами, казалась достаточно дикой, чтобы удовлетворить даже ненасытные аппетиты людей из "Макгро-Хилл" к странностям, но читалась как дешевый романчик. Итак, Ховард, пятидесяти пяти лет, мучимый сомнениями, ищущий "ответы", стоит на берегу Ганга в Бенаресе, запах погребальных костров бьет ему в ноздри. Он видит парочку факиров – один стоял на одной ноге так долго, что другая отсохла; второй ослепил себя, неотрывно глядя на солнце. Хьюз в ужасе и отвращении.

– Но это не подлинные святые, – говорит Ховарду его гид. – Вы должны посетить моего отца, Рамапрасада. В отличие от этих тоскливых созданий он истинное вместилище подлинной мудрости Востока.

И Ховард приходит к седому патриарху Рамапрасаду (имя поэта XVI века, которое мы наугад выбрали из книги "Индуизм") в деревню рядом с Бенаресом; вокруг царит аура безмятежности, наш герой поражен и изумлен. Он сидит у ног старца, в буквальном и переносном смысле, какой-то неопределенный период времени (тут у нас разгорелись ожесточенные дебаты: я настаивал на двух неделях, Дик считал, что для пущего эффекта надо накинуть хотя бы месяц; точка зрения моего коллеги не прошла, так как две недели выглядели идеально на случай, если кто-то из "Лайф" озаботится вопросом хронологии) и учится справляться с проблемами "самореализации", отбрасывать в сторону покров, что отделяет его от подлинного, реального, цельного Ховарда Хьюза.

Наш герой возвращается к Рамапрасаду снова где-то через год. Тот умирает от рака. Хьюз ухаживает за смертельно больным стариком, анонимно дарует пятьсот тысяч долларов на основание школы восточных учений Рамапрасада. "Она все еще существует, – говорит Ховард, – но найти ее трудно". Он снова возвращается в Соединенные Штаты. Борьба с самим собой ушла в прошлое, он готов справиться со всеми проблемами, включая потерю "Транс уорлд эйрлайнз" и стотридцатисемимиллионный иск.

– Да, с таким сюжетом Пулитцеровская премия нам не светит, – поежился Дик, когда я выключил магнитофон. – Давай уберем этот кусок. Книга и так слишком длинная.

У меня было другое предложение, которое в конце концов мы и приняли.

– Давай выбросим всю эту чушь про Рамапрасада, но вот эпизод с факирами из Бенареса оставим. Так сказать, придадим местного колорита. Вот на такого рода моменты и покупаются читатели "Лайф". Да и кто знает? Может, Ховард действительно ездил в Индию. Он бы нам не простил, если бы мы упустили такой примечательный материал.

Иногда мы с Диком, основываясь на массе фактического материала, собранного в папках, вдохновенно импровизировали на заданную тему, но время от времени излагали факты слово в слово. Порой, чувствуя себя настоящими игроками, авантюристами и фантазерами, мы пускались в плавание по мутным водам философии Хьюза: его теорий о разложении американской семьи, о микробах, о Вселенной, где атом в большом пальце человеческой ноги может вмещать целую Солнечную систему. Ничто не было излишне скандальным.

– Чем невероятнее история, – объяснил я Дику, – тем больше будет их желание поверить ей. Ну и, разумеется, ее труднее проверить.

Теорию Ховарда о его собственной эксцентричности совершенно случайно подарила нам Эдит. Она все еще ничего не знала о Хьюзе, и ее это совершенно не волновало. Моя неослабевающая одержимость загадочным миллиардером привела к запрету на упоминание его имени в доме. Тем не менее однажды за завтраком моя жена сама нарушила свой обет.

– Знаешь, – вдруг воскликнула она, – вы с Диком всегда говорите об этом человеке так, будто он чокнутый, что на самом деле неверно. Он живет так, как хочет, и может себе это позволить. Так же жил и Пимпи. – Пимпи – ласковое прозвище ее отца, который умер два года назад в возрасте восьмидесяти лет. Она частенько рассказывала о своем родителе разные истории, и, следует признать, тот был настоящим чудаком. Мысль запала мне в память, и в тот же вечер мы записали следующий диалог (Дик в роли Клиффорда задавал наводящие вопросы).