Клиффорд Ирвинг - Мистификация

ХОВАРД: О, он [его отец] одевался хорошо, но не так, как хотела она [его мать]. Он покупал одежду в Нью-Йорке, когда мог, всегда старался быть стильным, но по ее представлениям джентльмен не мог надевать такое. Все это было слишком... ну, слишком современным. Помню, отец носил часы в кармашке, а не на цепочке, так мать считала это недостойным. Он таскал соломенную шляпу в апреле, было жарко, как в аду, и моя мать говорила: "Ховард, боже мой, ты же знаешь, что соломенную шляпу нельзя носить до первого июня!" Звучит глупо, я понимаю, но она принимала все это близко к сердцу, а ему, ну, ему не очень нравилось подобное отношение, чрезмерное внимание. У отца была белая фланелевая куртка для гольфа, мать просто до истерики доходила, когда он ее надевал. Купила ему полосатое пальто, которое сочла приемлемым, но он отказался его носить, говорил, что слишком жаркое.

Дик также откопал пару диковинок. Одна, взятая из "Хьюстон пост" за 1909 год, дала нам почву для объяснения печально знаменитой ненависти Хьюза к микробам. Объяснение это наверняка позабавило бы душу любителя психологии, если бы этому неизвестному энтузиасту попалась на глаза наша книга. В газете нам встретилась статья, в которой доктор из Нью-Орлеана заявлял, что кукурузный хлеб вызывает проказу. Мы использовали эту легенду, но в определенной степени развили.

ХОВАРД: ...Помню, я однажды ел кукурузный хлеб, так она очень расстроилась, заставила принять слабительное и уже хотела засунуть мне деревянную ложку в горло, чтобы меня вырвало.

КЛИФФОРД: А почему...

ХОВАРД: Она свято верила, что кукурузный хлеб вызывает проказу. Какой-то доктор сказал это, мать прочитала в газете, а потом говорит мне: "Никогда не ешь кукурузный хлеб". Я не придал этому значения, а может, не расслышал, и вот она забеспокоилась. Помню, у нее было много теорий о болезнях.

Имбирные пряники вредны, потому что... можно подцепить одну болезнь, другую. А мясо должно быть зажарено до состояния подметки, не то заболеешь ящуром. Отец просто бесился от этого, любил бифштекс с кровью. А в один год приток реки рядом с Буффало вышел из берегов [еще один не имеющий прямого отношения к нашей истории факт, почерпнутый Диком в "Хьюстон пост"], так моя мать заявила: "Никакой рыбы, сейчас нельзя есть рыбу".

Я уже не помню, в чем была причина. Ну, и никакой свинины, никогда никакой свинины, но в этом хоть была доля истины. У нее кузен умер от трихиноза.

Позже, когда мы выверили и перепечатали стенограммы бесед, редакторы "Макгро-Хилл" и "Лайф" действительно почувствовали, что мать Ховарда была причиной всех фобий нашего миллиардера.

– Материал по ней какой-то недостаточный, – сказали мне. – В следующий раз, когда увидишь его, задай побольше вопросов о ней.

Я согласился и добавил к финальной рукописи один анекдот из моего собственного детства, когда моя семья жила в городке Рокэвэй-Бич.

ХОВАРД: ...Однажды мама зашла в гараж и сказала: "Пойдем со мной". Я вышел с ней на улицу, и там на тротуаре просто стояли три мальчика, жившие по соседству. Она наблюдала, как они играли рядом с нашим домом в ковбоев и индейцев. Мать схватила их за шиворот, привела к входной двери и приказала подождать. Потом вывела меня и представила: "Это мой сын Ховард, и он хотел бы поиграть с вами". Одно из самых унизительных воспоминаний моего детства. Оно врезалось мне в память, до сих пор стоит перед глазами – это ужасающее чувство стыда, моя мать заставляет меня в присутствии этих парней... Такая заботливая, что... ну, ты можешь посчитать это смешным, но она была техасской версией еврейской мамочки. Если бы дожила до нынешнего времени, то я легко могу представить, как она кричит: "Помогите! Помогите! Мой сын Ховард-миллиардер тонет". И она была бы права, потому что позже – и об этом я вам тоже расскажу, – где-то с тридцати до шестидесяти лет, я действительно тонул.

– Замечательно, – сказали редакторы, прочитав этот кусок. – Он на самом деле полностью раскрылся перед вами.

Еще раньше, до нашей апрельской исследовательской поездки, мы решили, что на определенном этапе своей жизни Ховард отправится в Индию.

– Мы сделаем это одним из самых переломных моментов в его жизни, – сказал я.

Дик, подмигнув, добавил:

– Это завершит процесс его разочарования Западом.

Мы оба провели какое-то время в Индии – я посетил Бенарес и жил в лодочном домике в Кашмире; Дик побывал в Калькутте, Бомбее и Мадрасе в качестве моряка торгового флота – и посчитали, что можем привлечь наш опыт для большей правдоподобности эпизода.