Антон Уткин - Тридевять земель

– Господа судьи! Мне выпало говорить двадцать первым, защищая притом того, кого никто не обвиняет. Прокурор отказался от обвинения моего подзащитного, но сделал хуже. Он осудил его. Он бросил ряд позорных упрёков. Пора оставить вредное суеверие, что война родит героев. Война только даёт проявиться стратегическим и тактическим дарованиям. Источник же, питающий героев, берёт начало в настроении окружающий бойцов, в сознании необходимости и правоты своего дела, близости к народу, ради пользы которого проливается кровь. Герой всегда должен чувствовать над собой благословение и молитвы своей родной страны. В настоящей войне негде было зародиться этому чувству.

Сразу за ним выступил присяжный поверенный Адамов.

– Такого процесса, который проходит перед нашими глазами, – заявил он, – Россия не знала. С точки зрения жизни и гуманности адмирал Небогатов, спасший тысячи людей, совершил честный и правдивый поступок, а с точки зрения военной он предан суду. 80 человек офицеров, жертвовавших и готовых жертвовать собой, тоже сидят на скамье подсудимых. Их оправдывает церковь, но обвиняет прокурор. Было время, когда на людей смотрели как на пушечное мясо и не стеснялись приносить их в жертву простому капризу. Но времена изменились. Жертвы приносятся и теперь, но не ради отвлечённой фикции, а ради реальной пользы. Прокурор сказал здесь недавно, что закон один для всех. Это, бесспорно, так. Но я, господа судьи, напротив, призываю вас смотреть на дело, как люди, а не как закон. Закон безмолвен и требует применения жизненной практики к живым людям. Когда я мысленно обращаю внимание на эту войну, то вижу страшную язву в сердце России, благодаря которой пролилось так много крови и золота. Когда я подвожу итоги войны ещё недавней, то мне, как бывшему офицеру, кажется, что ни одна страна ещё не переживала таких ужасов, таких систематических несчастий, как наше отечество: постоянные поражения на море и на суше, разгромы, полное истощение страны, внутренняя война, благодаря которой заливается кровью наша родина, бесчестье, безденежье и при этом полный передел всего заново. Большинство из офицеров, присутствующих здесь – люди молодые. Они шли на войну со светлыми надеждами на будущее. И вот они возвратились разбитые, помятые судьбой, в такое время, когда даже геройство отошло на второй план, когда их соотечественники были заняты своими внутренними междоусобиями, когда в их отечестве проносилась буря и горизонт покрылся тяжёлыми свинцовыми тучами…

Оба защитника пожелали задать вопросы лейтенанту Казнакову, и Павлуше оставалось только удивляться, откуда им известны некоторые подробности похода, на которых они заострили внимание суда.

– Не доходя до Скагена в море кораблю пришлось стать на якорь, – начал Квашнин-Самарин, – но была зыбь и надо было заложить кат. Один из старших, лучших матросов, который долго плавал на "Сенявине", был при всяких обстоятельствах и ходил на якорь, теперь вдруг отказывается и говорит: "Я на якорь не пойду, утонешь".

– Да, это верно, – отвечал изумлённый Павлуша.

– Как вы вышли из этого положения? – подал голос один из судей подполковник Эйкар.

– Я был тогда баковым лейтенантом, взял кат, сам полез на якорь и заложил его.

– Пришлось вам касаться воды?

– Да, при этом я окунулся в воду.

– Не припомните ли, какова была ее температура?

Павлуша помедлил:

– Точно сказать не могу, но думаю, градусов восемь. По Цельзию, – уточнил он.

Удовлетворённый впечатлением, произведённым на суд этим кратким опросом, адвокат перешёл к своей речи:

– Господин прокурор говорил, что по этому делу привлечены многие лица, но позору тут нет: они явились в суд, чтобы снять тень, наброшенную на них обвинением. Это слабое утешение. И мне приходится настаивать на том, чтобы суд признал, что не имеется никаких оснований допустить малейшее подозрение в совершении моего доверителя преступления под влиянием малодушия или страха, тем более, что он был назначен на эскадру по собственному желанию. На суде не могло быть установлено, в чем бы мог быть заявлен активный протест против распоряжений начальства, которые признаются незаконными. Может быть, нужно было стрелять в адмирала, провозгласить себя командующим эскадрой? Для сдачи корабля обвинительная власть требует согласия всех офицеров, а затопить корабль предписывается всякому мичману без спроса кого бы то ни было, против приказа командира и желания офицеров. Мне кажется странной точка зрения прокурора и его требование, чтобы на эскадре Небогатова нашёлся герой, который смог бы зажечь сердца других, в голове которого родился бы гениальный план, и он нашёл бы выход из того положения, в котором находилась эскадра… Здесь часто звучало слово "позор". Но, господа судьи, позор этот шире событий 15 мая и начался он не 14 мая, а гораздо раньше, когда на безмолвии народном, дерзко попирая его права, воцарились те эгоистические принципы, которые как вихрь смели народное благосостояние и расхитили народную славу. В этом и заключается Цусима. Самое существование статьи 354 Морского Устава, допускающей сдачу, для многих кажется неприятным диссонансом. Но увы! Судьба часто собирает над голосами отдельных личностей и целых народов свои грозные тучи, чтобы они очнулись, переоценили свои ценности, и тогда все усилия выбиться из этих трагических, режущих нитей – бесполезны. Судьба остается неумолимой, пока урок не будет доведен до конца. А! Вы легкомысленно и неосторожно затеяли кровавую бойню ради далёких и чуждых вам интересов; вы гордо почивали в сознании своего показного величия и силы; вы совершенно неподготовленные с лёгким чувством пошли на жестокий экзамен, – вы пожнёте только то, что посеяли. Вы залили далёкие нивы русскою кровью, но это не дало вам ни одной победы; вы хотели по трупам идти только вперёд, но вы только пятились назад, и вот позорные ваши этапы: Ляоян, Мукден, Порт-Артур. Наконец последняя уже безумная ставка в конец проигравшегося игрока – Цусима, но и она бита. В довершение, как зловещий эпилог – японский флаг на Небогатовской эскадре. Я чувствую себя обязанным сказать несколько слов по поводу тех уцелевших от Цусимского погрома молодых людей, относительно которых, господа судьи, вам придётся постановить свой приговор. Нам говорят, что русские матери обижены тем, что эти люди не погибли славною смертью. А я скажу, – безумно говорить, что русские женщины, оплакивающие смерть погибших детей своих, недовольны тем, что некоторые из этих детей ещё остались живы. Нет, это счастье, что от Цусимского погрома мы сохранили хотя несколько молодых жизней!