Антон Уткин - Тридевять земель

Несколько офицеров, сидевших понуро, вскинули глаза на адвоката. Квашнин-Самарин с удовлетворением поймал эти взгляды, перевел дух и продолжал с ещё большим жаром.

– Бывали сдачи в истории, но никогда они не были так позорны. Причины им были ошибки людей или шалости стихий. Позор этой сдачи в её неминуемой неизбежности. Она была предопределена грехами человеческими. Но позор её падает вовсе не на этих людей – несчастье обманутого и обманываемого народа падает на голову тех, кто посылали людей на подвиг не во имя народного блага, а во имя собственной греховности. Положа руку на сердце можно сказать, что падение нашего флота предрешено было ещё в то время, когда его строили, когда к нему прикасались легкомысленные и, простите, может быть нечистоплотные руки. Мы знаем, что материалы, предназначенные для флота, превращались в царскосельскую дачу. Если бы мы стали сперва исследовать причины и условия, а затем уже определять последствия, дело получило бы иное освещение. Едва ли не в первый раз мы встречаемся с необходимостью достичь реабилитации путем судимости, глубоко затрагивающей честь и достоинство человека ни в чём не повинного. Вся деятельность лейтенанта Казнакова может быть выражена в нескольких словах. Во время решения вопроса о сдаче он находился в носовой станции электродвигателей, а, узнавши о сдаче, протестовал. К нему сбежал матрос и сообщил: "Ваше благородие, мы сдались". Казнаков крикнул: "Ты врёшь" и побежал убедиться в этом. Никаких других поступков он не совершал, и остается непонятным, почему Казнаков предан суду по обвинению в тяжком преступлении – нарушении долга и присяги. Забыли, что этим затронули его честь, что он перенёс страдания в плену, забыли, что судить человека – значит придавить его существо, смутить его душу. А ведь на этих молодых силах, может быть, покоится будущность нашего флота. На основании имевшегося материала господин прокурор мог возбудить вопрос о прекращении преследования в уголовном порядке многих офицеров, и остается пожалеть, что это не было сделано. Не следует ли обвинению обратить свои стрелы против тех государственных лиц, которые просмотрели развитие и рост японского народа и его морских сил? Цусима – позор, но смыть его возможно. Французы после Седана многому научились. Я предложил бы, господа судьи, смотреть на подсудимых офицеров, как на жертв перехода, означающего крушение старого порядка и произвола бюрократии. После Цусимы, господа судьи, на Руси впервые раздался голос свободной жизни…

– Позвольте, господин защитник, – прервал Квашнина председатель суда генерал-лейтенант Бабицын, – здесь политические прения не могут быть допущены.

Павлуша сидел как на иголках. Воспользовавшись этой небольшой заминкой, он попросил слова.

– Господин прокурор не предъявил мне обвинения, но усмотрел противоречие в моих показаниях. По прочтении обвинительного акта, когда был задан вопрос, признаю ли я себя виновным, я ответил, что до сих пор не могу дать себе отчёта. Теперь я вынужден повторить, что, прослушав все следствие в суде, не могу решить по совести, виновен я или нет. Я не знаю. Я предпочитал гибель сдаче и всегда это высказывал. Нужно было драться и гибнуть в неравном бою. Мы не умерли, не затопили судов, значит, мы виноваты. Говорят, мы встретили бы противодействие во всех и в команде. Если бы это и было так, то всё-таки офицеры не исполнили того, что было нужно: они были бы правы, если бы умерли под этим противодействием команде. То, что было 14-го и 15-го, нечто совершенно разное. Четырнадцатого мы не думали о смерти, каждый был занят своей работой, своим делом. Пятнадцатого мы приготовились к смерти ещё до начала боя. Тот, кто говорит, что легко умирать, тому ни разу не приходилось умирать, а это, господа судьи, вещь тяжёлая. Пятнадцатого числа не могло явиться такого аффекта, который был четырнадцатого, и у меня лично, – ведь я могу говорить только о себе, – у меня отсутствовало мужество. Когда мы узнали о своём несчастье, о сигнале о сдаче, то у нас явилось чувство долга и чести, но мужества не было. Слова протеста ничего не значат. Это ничто.

Ещё с зимы, когда примерно осознал, что происходит, Михаил зарекался участвовать в митингах. Когда протестующие дружно скандировали «Россия без Путина», они являли собой нечто общее, но как только возникал вопрос: с кем же Россия? возникала угроза рукопашной. Теперь он видел ещё лучше, что за теми энергичными людьми, которые каким-то непонятным для большинства образом возглавили движение, нет никакой правды, кроме правды крупного капитала и личных амбиций. Но из солидарности с другими участниками, которые или не подозревали об этом, или, догадываясь о том, в чём уже был уверен Михаил, просто не хотели отдавать площадку, всё-таки шёл. Только командировка избавила его от участия в «Марше миллионов» 6 мая, но то, что произошло там, заставило его отправиться на следующий «Марш», назначенный на 12-е июня.