Ольга Аникина - С начала до конца [сборник]

Ира всю жизнь боялась сестру, вернее, не её саму, а мир, в котором та жила — мир неустойчивый, дикий. Она цепенела при виде парней с марихуаной и тех девочек, которые покупали в аптеке нафтизин и инсулиновые машинки, девочек, так похожих на её сестру в молодости. Но сегодня сквозь этот страх, почти брезгливый, Ире во всём облике Октавии вдруг привиделось что-то жалкое и беспомощное. Она подумала, что, может, это вообще последний раз. У людей с прошлым, таким как у Ксюхи, — всякое бывает. Так она пыталась объяснить себе желание задержать её, чужую, жуткую, — возле себя, хоть ненадолго. Октавия, как видно, не хранила зла ни на кого. И ещё: сестра умела быстро менять решения.

— Да, старушенция, круто получилось. Но мне нужно завтра уходить очень рано. Настолько рано, что, может, и спать не буду.

— Ну, не спи. Я тоже рано на работу иду.

Ира с досадой хлопнула крышкой чайника. На сестру никакого впечатления не произвело то, что она сделала со своей ипотечной квартирой: ни барная стойка, ни площадь, которая появилась после замены старой совдеповской мебели, купленной когда-то с рук, на изящную модульную.

— Выпьем? Коньяк есть.

— Давай.

Выпили, и всё как-то молча, ощущая с обеих сторон постепенно нарастающий неуют. Зачем я опять притащила её к себе домой, вертелось в голове у Иры. Даже говорить не о чем! Но Октавия, видимо, так не считала. У неё было поразительное свойство — обычные ситуации доводить до абсурда, а неловкие проживать, словно гамму играть.

— Голова болит?

— С чего взяла? — Ира недоверчиво зыркнула на сестру.

— Да у тебя всегда так, когда голова болит, один глаз меньше другого. — Октавия подплыла сзади к сидящей Ире и положила ладони ей на голову. Ира напряглась. — Да расслабься ты, ради Бога! Не задушу я тебя.

Октавия касалась пальцами темени Иры, а та только и делала, что прокручивала в голове последние полчаса, перечисляя по порядку вещи, к которым прикасалась Октавия. Всё вымыть, продезинфицировать! И голову тоже, дегтярным мылом…

Октавия вдруг засмеялась чему-то понятному только ей, отошла от Иры на шаг и спросила: у тебя курить можно?

— На лестнице.

— Пойдём, постоишь со мной. Я соскучилась, — и посмотрела на Иру коровьими, детскими глазами.

На лестничной площадке света не было, но Октавия попросила не бежать никуда и ничего не включать. Она ловко убрала на пол фикус, стоящий на подоконнике, села на его место, согнув в колене ногу, и кивнула Ире.

— Давай сюда, здесь чисто. А то сейчас своим прикидом офисным всю извёстку в подъезде вытрешь. — Ира усмехнулась: заботливая сестрица! Октавия же достала откуда-то самокрутку, прикурила. Потом протянула Ире.

— На. Спазм снимет через пятнадцать минут.

Ира сказала, что не умеет курить по очереди.

— Окей, никаких проблем. — Из складок своего бесцветного льняного одеяния Октавия достала вторую самокрутку. Прикурила от своей. Сопротивляться её напору было бессмысленно.

Этого-то Ира и боялась, всю жизнь боялась. Того, как легко можно подчиниться Ксюхе, пойти за ней след в след. И мама знала это, и порола Ирку каждый раз, когда та увязывалась за сестрой. До синяков порола, до глубоких красных полос на ногах и руках. Била туда, куда попадёт. Один раз заехала ремнём по лицу, и в ответ на Иркины причитания твердила:

— Ничего, будешь кривая да умная. А то — срам какой, двух проституток родила! Одна шалава большая, другая мелкая. Вот пойдёшь ещё раз за Ксюхой — забью до смерти. Лучше сдохни, а наркоманкой стать я тебе не дам. А Ксюха — посмотришь. Через пять лет хоронить её пойдём.

Но Октавия, даже если и пробовала нечто тяжелее косяка, делала это как-то аккуратно, не теряя головы, — вот и гляди-ка, дожила до сорока четырёх. А может, потому так получилось, что она оказалась одним из последних адептов той системы, которую сама могла принять. Другие же течения, пришедшие на смену наивным хиппующим восьмидесятникам, были жёстче, агрессивнее, а значит, были ею отторгнуты.

— Ну, и как живётся-то тебе, офисная тля? — беззлобно, вполне даже с любовью спросила Ксюха. — Красотка ты такая, я ещё тогда в метро заметила. Фигурка, кожа. Умеешь.

— Устала я. — Ира затянулась ещё раз и откинулась назад. Стена была приятно прохладной. — Ничего не хочу. Хоть бы вся эта Москва сгорела к чертям или рухнула. Или не вся, хотя бы только наш офис.