Мюррей Бейл - Эвкалипт

Со своей стороны, американцы смириться с вердиктом не пожелали. Что до Америки, над миром деревьев царствует секвойя калифорнийская. И восстановления в правах ждать пришлось недолго. Не успело одно поколение смениться другим, как самые высокие царственные эвкалипты, Е. regnans, стали терять верхушки в бурях или под молниями! Либо так, либо один-два первоначальных контрольных замера были неточны. Каков же резон, какова побудительная причина для преувеличения? Более же всего преувеличения в ходу незадолго до и сразу после смерти человека.

Эвкалиптов-каракулей насчитывается пять разновидностей; они — точно пятеро братьев в мифологии, и у каждого — подходящее к случаю имя: sclerophylla, эвкалипт твердолистный; signata, эвкалипт значковый; rossii, эвкалипт Росса; racemosa, эвкалипт гроздевидный, и — см. обведенный красным ободком плод — haemastoma, эвкалипт кровянодисковый.

Эвкалипт-каракуля произрастает главным образом в Сиднее и его окрестностях; вот только эвкалипт значковый, например, встречается на узкой прибрежной полосе в северной части Нового Южного Уэльса и — что границы штата для деревьев и трав! — вторгается в Южный Квинсленд.

В конечном итоге все пятеро были благополучно пересажены в имение Холленда, хотя эвкалипт Росса, самый мелкий, рос под углом — из подросткового чувства протеста, не иначе.

Отчетливые каллиграфические письмена на стволах — ходы насекомьих личинок — напоминают небрежно нацарапанные строки и неразборчивые подписи. Эти «каракули», начертанные кое-как, наспех, но неизменно изящные, привлекают наш взгляд поразительным сходством с человеческим почерком: а что, если это — тайное послание, записанное на дереве?

Е. signata символизирует собою все пять эвкалиптов-каракулей.

Долгое время Эллен всякий раз завороженно глядела на то, как отец выводит свою подпись. Все начиналось с того, что его указательный палец, замерев в одной точке, начинал вибрировать, точно насекомое нацелился раздавить, и тут же вырывался на свободу этаким пижонским росчерком. Как-то девочка даже рассмеялась в ужасе, когда перо прорвало дырку в разлинованной писчей бумаге. Подпись сама по себе была такой же узловатой и искривленной, как купа малли — низкопробных эвкалиптов с чахлыми корнями. Когда же он принялся скупать по всей Австралии дюжины отборных отводышей, то бишь саженцев, его чеки то и дело возвращали для сличения подписи.

По мере того как озеленительная программа распространялась по имению, Холленд счел необходимым составить антографию.

Теперь он шагу не мог ступить без маленькой черной книжицы и хранил ее под подушкой, точно засаленную «Гидеоновскую» [28]Библию. На каждой странице описывался один из эвкалиптов: его местонахождение, дата посадки, особые характеристики, имя поставщика. После того как мясник перековеркал сложное слово, Холленд так и стал называть свой каталог: «кот-и-лук» — приятно ж повалять дурака на тему святыни!

То был каталог не совсем обычный. Ежедневно таскаясь по пастбищам из конца в конец, поневоле пристрастишься к размышлениям. Холленд карандашом заносил в книжицу все, что приходило в голову. К сожалению, едва ли не все эти записи подпадали под категорию морализаторских сентенций: «роздых — зря потраченный воздух», например; не слишком-то информативно.

Зато в другом месте он нацарапал нечто куда более любопытное: «Однозначного ответа нет». Вот вам, пожалуйста, многозначная истина, некое руководство к жизни или своего рода символ веры; попытка проникнуть в суть. «Однозначного ответа нет» встречается снова и снова на нескольких страницах; повторяя эту фразу, Холленд словно под нею подписывался, хотя помимо умножения числа эвкалиптов его вера в разнообразие как жизненный принцип ну никак не проявлялась.

Бумагомарание в имении Холленда многократно умножилось, едва Эллен достигла брачного возраста.

В ту пору Эллен написала куда больше слов, нежели произнесла. В свой дневник она заносила диалоги с самой собою, а также подлинные и выдуманные беседы с отцом; были здесь описания отдельных крупных птиц, и моря, и ворот сиднейской школы. А еще девушка поверяла бумаге необычные сны и впечатления от многих заезжих кандидатов в женихи, в том числе и от последнего, мистера Грота.

Серебристую обложку дневника украшали цветные звездочки. На его страницах Эллен вольна была обсуждать свои чувства. Дневник стал ее лучшим другом. Ему она поверяла сокровенные тайны, уносясь мыслями в дальние дали. Больше всего Эллен любила то мгновение, когда открывала чистый лист — и солнечный свет белой складкой падал на постель. Тогда девушке мерещилось, будто она, уютно свернувшись в клубочек, греется в замкнутом пространстве своих дум; а сухие штрихи эвкалиптов и холмистый рельеф снаружи сгинули в никуда.