Антон Понизовский - Принц инкогнито

И, кстати, загадка: почему некоторые совершенно случайные и мгновенные встречи так помнятся много лет? Что они значат? Зачем они?..

Туземная пестрота подавляет Миньку, он чувствует свои пустые тяжёлые руки, не знает, куда их девать. Конечно, из гордости не признаётся, но сейчас Миньке больше всего хочется встретить своих, с «Цесаревича» или со «Славы», сбиться гурьбой, пройтись по улице и обратно, преувеличенно по-моряцки раскачиваясь… Невозможный матрос говорит, запыхавшись, что праздник, шествие, дудки и барабаны, всё это — остроумная маскировка будущей коронации, на которую съехались гранды и герцоги, генералы и короли, и даже, по непроверенным слухам, президент Франции Арман Фальер. Чтобы ввести в заблуж-дение вражескую агентуру, дон Хуан приурочил инаугурацию к собственным именинам — якобы гости собрались не для того, чтобы поклониться испанскому королю и владыке гарсонов, вернувшемуся после двадцати с лишним лет вынужденной изоляции, — а просто для собственного плезира в рождественские деньки пожаловали на праздник святого Джованни, апостола Иоанна, — в честь которого наречён дон Хуан… Кстати, так действительно было заведено на Сицилии: парад с музыкой, ярмаркой, фейерверком, щедрое угощение и молебен в соборе — торжества посвящались небесному покровителю. Но любому было известно, что основной адресат — не на небе, а на земле: в данном случае дон Хуан (по-местному дон Джованни) Бурбон-Сицилийский и Бурбон-Пармский, герцог Калабрии, герцог де Ното и проч…

Ещё громче музыка; из-за церкви с витыми колоннами, снизу из улочки медленно выплывает сверкающее изваяние: раскинувший крылья орёл и стоящая на орлиной спине золотая фигура в три человеческих роста — бородач с крестом, с книгой в руках. Статую тащат на длинных брёвнах-полозьях, подставив плечи под эти полозья-поручни, с каждой стороны по двадцать-тридцать мужчин: «бурлаки», аттестует их про себя Минька, в своё время таскавший баржи по нашей речке Волочке. Круглые плечи — гладкие, белые, смуглые, волосатые — обнажены; на плечах красные вмятины, ссадины; на руках — белые нитяные перчатки; на головах — зелёные колпаки. И на многих в толпе — что-нибудь ярко-зелёное: шапка, юбка, жилетка или зелёный шнурок вместо пояса. Три-четыре десятка женщин бредут по холодным булыжникам босиком. Дальше подростки в белом; монахи в пурпурном и жёлтом; за ними какие-то, видно, старейшины, белоусые, в круглых бархатных шапочках, и целый полк музыкантов в алых мундирах и киверах, с кокардами, аксельбантами, позументами, перьями… Звенит колокольчик: движение стопорится, статуя, словно споткнувшись, качается и застревает на месте; бурлаки вытирают пот, некоторые уступают свои места, их сменяют с готовностью. « Вававава-тути! — кричат надорванные голоса. — Вевама-тути-мути! » «Что же мы — немые?» — понизив голос, говорит Матрос на ухо Миньке; Минька в жизни не сталкивался с таким явлением, как перевод; он рассеянно удивляется, зачем Невозможный матрос шепчет среди такого шума и галдежа, — толпа самозабвенно ревёт, рычит, верещит: « Вива! Вива Сан Джованни! » — « Вавава-тутти!! » — « Вива Сан Джованни!! » — « Ке сьямо тутти мути?!! » — « Эввива Сан Джованни!!! » И снова гремит оркестр.

В боковых улочках теснота, торговцы с тележками; там и сям гарцуют кавалеристы; народ прибывает… Низкое солнце перерезает площадь: горят белые статуи на соборе, верхние этажи ярко освещены — нижние погрузились в вечернюю тень. «Смотри! — Невозможный стискивает Минькин локоть. — Дон Хуан. Вон стоит, на балконе».

Слева и справа от человечка в тёмном мундире — нарядные дамы и офицеры — но не вплотную: вокруг дона Хуана — пустое пространство. Видно, что он на голову ниже других мужчин. Тысячи обращённых на маленького человека взглядов — как перекрестье прожекторов: жадно направленное внимание почти физически выделяет его, обрамляет. И в этой рамке, в фокусе, в центре всеобщего беззаветного ликования — человечек держится совершенно спокойно, непринуждённо: чуть приподняв подбородок, щурится поверх толпы. Минька сразу же вспоминает, как он впервые увидел своего нынешнего провожатого: кругом все кричали, а тот прищуривался на солнце. Насколько Минька — с его морской зоркостью — разбирает издалека, ему мерещится, что дон Хуан и Матрос внешне похожи… И впрямь похожи, как родственники. Минька готов поверить Матросу: может быть, тот взаправду какой-нибудь… ну, не принц, но какой-то местный, сицилиянский…