Антон Понизовский - Принц инкогнито

Словно почувствовав Минькин взгляд, человек на балконе поворачивает голову, приподнимает руку — и всё вокруг Миньки взрывается: « Вощенца! Вощенца! Эввива Джованни! » В небо летят береты, кепки и котелки.

Минька прекрасно освоился в сицилианской толпе, ему хочется вместе со всеми кричать и подбрасывать бескозырку. Вдруг:

— Ин бокка аль лупо ! — нагибается кто-то к Матросу, и тут же оттискивается, исчезает в людском потоке. Минька смотрит на провожатого с недоумением: кто это? что он сказал?

— «К волку в пасть», — переводит Матрос. — Здесь так принято желать удачи.

Минька догадывается:

— Он, значит, из ваших гарсо…

Матрос с такой силой дёргает Миньку за руку вниз, так сверкает глазами, что тот осекается: мол, понял, молчок, молчок!..

Они пробираются к краю площади, ближе к собору — здесь чуть посвободнее; вовсю идёт торговля съестным, деревянными статуэтками, свечками, безделушками. Матрос суёт Миньке несколько местных монет и сам проталкивается к одному из лотков.

Минька проголодался: привык есть по часам, а сегодня — никакого режима. Его манят дымящиеся жаровни. В одну из боковых улочек падают лучи низкого солнца, и на прилавке что-то алеет, искрится, разрезанное, по виду сочное… Минька в жизни не пробовал помидор и не знает, что это такое. После недолгого колебания всё-таки выбирает привычную пищу. Наугад отдаёт ларёчнику самую маленькую монетку — тот насыпает кулёк крошечных раскалённых картофелин. Минька, дуя на пальцы, пытается ободрать крепкую обугленную кожуру. На вкус картошка какая-то невзабыльшная — рассыпчатая, сухая, и в то же время вроде бы вязкая — однако сладкая, сытная. Минька хвалит её Матросу, который держит под мышкой свою покупку, похожую на завёрнутую в бумагу большую свечу. Матрос смеётся над Минькой: мол, это каштаны, а не картошка, орехи такие, каштаны… Матрос тянет Миньку обратно в толпу, которая вслед за покачивающимся золотым истуканом втекает в собор. Все входящие погружают правую руку в большую чашу с водой и потом делают этой рукой быстрый небрежный взмах (крестятся, догадывается Минька), некоторые ещё зачем-то целуют собственный палец. К удивлению Миньки, его провожатый делает так же.

В необъятном тёмном соборе явственно холоднее, чем на улице. Своды почти невидимы в сумраке. Между колоннами в три обхвата — шершавыми, грубыми, по виду древними — кованые паникадила. На стенах копоть, подпалины и потёки, и золотые надписи, которые напоминают Миньке названия кораблей. Собор уставлен рядами лавок; Миньке с Матросом удаётся примоститься рядом с проходом. Задрав головы, они рассматривают штандарты, подвешенные к потолочным балкам. «Борджа, — шепчет Матрос и показывает на знамя с изображением красного быка. — Де Санчес… Де Вилья… Мильяччо…» Шахматные щиты и башни, лилии, перекрещенные ключи.

Тем временем золотую статую устанавливают на платформу, она медленно поднимается, а затем, чуть покачиваясь, вдвигается в огромную нишу, затянутую пурпурной тканью. Лязгает колокол, звуки мечутся между колоннами. Впереди — словно белые бабочки, крылья: это носильщики, сняв перчатки, машут, как бы прощаясь со статуей. Перекрывая колокол — звонко, пронзительно высоко — детский хор. И в довершение — взрёвывает орган.

После месяцев однообразного флотского распорядка — вчерашнее потрясение, полубессонная ночь, путаные тревожащие рассказы; внезапное пробуждение, катер, необычайные фикусы, беготня по туземным улочкам и переулкам; толпа с её криком и гвалтом, дуденьем, пиликаньем, буханьем барабанов, броским уличным золотом аксельбантов и позументов, и сразу же — полутьма, теряющиеся в высоте колонны, свечи, молитвенное бормотание на чужом языке, детский хор, вой органа, — Минька как будто внутренне оцепенел, онемел, перестал себя помнить. Он едва шевелит губами, когда надорванные голоса в сотый раз кричат « Вива Джованни!.. » — и напряжённо вглядывается вперёд, где в свечах то сгущаются, то расплываются призраки в тёмно-красных сутанах и возникают ещё какие-то тёмные сановитые, в орденах… «Герцог Мальборо… великий князь Александр Михайлович… герцог Альба… граф ди Казерта… король Мануэл…» — шепчет Матрос при появлении очередного безликого силуэта. И снова и снова лязгают и гремят колокола, с пением идут белые дети с хоругвями и свечами, торжественные фигуры в высоких остроконечных шапках и с посохами в руках, снова ангелы и орган, но сквозь пение — проступает странная, будто потрескивающая тишина, и всеобщее напряжённое ожидание, общая устремлённость вперёд, к мерцающим золотым и багровым полотнищам; к алым цветам, которыми сверху донизу убран алтарь; к свечам, тоже обвитым звёздчатыми цветами, — всё это дрожит в горячем воздухе над огнём, свечи кланяются и потрескивают, помигивают, разделяются и спаиваются, смыкаются в солнечную дорогу, которая начинается от того места, где Минька стоит, — ни слева, ни справа, а ровнёхонько из-под Минькиных ног, и Минька уже, пошатываясь, кренится, уже готов нащупать эту дорожку ногой, ступить на неё, соскользнуть…