Антон Понизовский - Принц инкогнито

Ровная тёмная полоса, в которую Минька вглядывался с «Цесаревича», — это вправду деревья: обстриженные безжалостно, по линейке — и… невероятные! Вместо того чтобы первым делом, как все, бежать в меняльную лавку, Минька буквально вцепляется в эти деревья, похожие на полуокаменелых чудовищ — открытые рты, выпученные зрачки, уши, бульбы, клубни, наросты, циклопические многорукие локти, обтянутые дублёной слоновьей кожей, подмышки, извилистые хвосты; Минька не представлял, что такое бывает в природе — корни высотой в два, в три фута, и в то же время узкие и острые, будто гребни. Невозможный матрос поясняет, что эти деревья были привезены сюда из Испании и называются «фикусы Вениамина».

Всегда впечатывается первое, что увидел на новом месте. Я, например, могу почти по минутам восстановить первый день в отделении, и заколку твою храню… А что происходило через неделю, через два месяца? Всё слиплось в памяти.

Земля так неподвижна, что Миньку шатает. Он стремится припасть к чему-то надёжному, крепкому, чтобы прийти в себя. Я его понимаю.

Фикусы Вениамина немилосердно обкромсаны и обчекрыжены, вокруг сучьев торчат трубки отставшей коры. Чудовища растопырили локти, свесили к земле красные ссохшиеся мочалки. Невозможный матрос поясняет, что это воздушные корни: они впиваются в почву и дают всходы, превращаются в новые стволы, так что одно-единственное дерево может разрастись в целый лес. Минька дёргает и отрывает несколько жидких пучков. Другие нити, в самом низу, у земли, похожие на тонкие слипшиеся косицы, выше деревенеют и превращаются в связки жилистых прутьев; ещё выше — в сучья, в стволы; Минька хватается за такое переплетение и ловко подтягивается, как на корабельном канате. Мочалка пружинит, выдерживает: Минька сильно отталкивается — и летит, проносится над землёй…

И я раскачиваюсь вместе с ним. Сначала вся эта одиссея с Матросом и Минькой казалась мне ненадёжной: разрозненные волоски смысла, пучки — я думал, что, если дёрнуть как следует, всё оборвётся, — но появлялись подробности и детали, история зрела, в ней начинала тлеть жизнь…

Вот очевидное подтверждение: Дживан меня не поймал. Почему?! Здесь все друг на друга доносят. Всегда. Все всё знают, а что не знают — придумывают. По крайней мере один человек точно был в курсе, что я поджёг подоконник, — и знал, что я знаю про то, что он знает. И не выдал меня! Я был потрясён. Впервые в жизни у меня появился единомышленник, соучастник, доверенное лицо…

Теперь и раздача лекарств вспоминается по-иному: я стоял в очереди за таблетками, меня толкали и задевали чужие люди, дышали в затылок — но я не чувствовал отвращения: среди окружающих были мои тайные верноподданные, мои гарсоны, они прикасались ко мне на счастье. Я представлял себя в церемониальной одежде, с тяжёлой орденской цепью на шее. Я спокойно стоял в общей массе, ожидание не бесило меня. Напротив, меня развлекало это минутное равенство. Нувориши, презренные выскочки и коротышки пусть выпячиваются — а подлинный аристократизм прост. Когда подошла моя очередь, я скромно, как рядовой человек, протянул ладонь за таблеткой. Я знал, что скоро всё совершится.

Минька проносится на древесном канате, разжимает пальцы — и спрыгивает, удерживает равновесие, пробегает, скользит на листьях. Земля густо усыпана свежими листьями, круглыми, жирными и блестящими, — и старыми, свернувшимися в трубки. Солнце уже опускается: тени длинные, яркие. Дует ветер. Барки, теснящиеся вдоль набережной, трутся бортами, снасти стучат под ветром. Ветер доносит уханье барабана и, кажется, крики…

Миновав груды бочек и ящиков, оставив по правую руку громко и сухо шуршащие пальмы, а по левую — розовые резные фасады с множеством флагов, Минька и Невозможный матрос поднимаются по отлогому, вымощенному булыжником склону. Матрос уверенно выбирает дорогу и на ходу рассказывает Миньке про грандов. В тёмном проулке, заросшем плесенью, завешенном мокрым бельём, скользком от гнилых корок, Минька узнаёт — и крепко запоминает, — что гранды подразделяются на три класса. Гранды низшего, третьего, класса в присутствии короля не смеют надевать шляпу без августейшего разрешения. Гранды второго класса снимают шляпу, приветствуя короля, но после этого надевают шляпу обратно. И, наконец, гранды первого класса — могут беседовать с королём, не сняв головного убора. Вот Минька, к примеру, не догадался снять бескозырку — значит, завтра лишится её заодно с головой, — подмигивает Матрос, — либо уж придётся произвести Миньку в первоклассные гранды, и станет он ровней дону Хуану, принцу Обеих Сицилий, будет обращаться к королю « ми примо » — «братец», «кузен»… Дон Хуан де Бурбон и впрямь приходится вдовствующей королеве троюродным братом (наследнику, соответственно, дядей) — и по знатности мог бы и сам притязать на испанский престол… «Если мог, отчего же не притяз… притяж..?» — Минька уже открывает рот, но в это время мы оказываемся на ветреном перекрёстке: здесь чистые и широкие улицы, балкончики на подставках пестрят и рябят разноцветными лентами и полосками, вырезанными из бумаги; чувствуется приближение праздника — вот семья медленно и почтительно ведёт под руки сгорбленную старушку; вот торговки несут узлы и корзины (в одной из корзин тесно курлыкают голуби)… В Минькину память врезается солдат в чёрно-красных рейтузах и в лакированных сапогах, сияющий молодостью и франтовством: он прикуривает, чиркая спичкой об эти свои рейтузы и выставив ногу.