Антон Понизовский - Принц инкогнито

Испания наводнилась шпионами и ощетинилась патрулями, в небе кружили аэропланы, Атлантику бороздили дозорные корабли. На дне Альборанского и Балеарского морей, Лионского и Бискайского заливов, в недрах Иберийской впадины словно мурены, сарганы и барракуды залегли подводные лодки (в секретных лабораториях создавалось вооружение, намного опережавшее эпоху).

О том, чтобы короноваться в Мадриде, речи не шло. Втайне мы получили согласие одного из высокопоставленных гарсонов, португальского короля Карлуша, на коронацию в Лиссабоне, в Паласиу да Ажуда : по-португальски « ажуда » — «помощь»… 19 января 1908 года в шестом часу вечера Карлуш Первый с женой, королевой Амелией, и двумя принцами ехал в открытой коляске — и на Арсенальной улице был убит тремя выстрелами из карабина. Так наш царственный брат поплатился за согласие оказать мне услугу, ажуда , — а также, увы, за несовершенство своей контрразведки…

Пришлось нам забыть о европейских столицах. Дон Хуан де Бурбон-Сицилийский предоставил для коронации — или, как выразились бы через сто лет, пролоббировал свою вотчину, Сиракузы. Местечко, признаться, довольно глухое — но само имя хранило древние, карфагенские отзвуки; историческая испанская территория; и главное — дон Хуан ручался, что важные гости останутся целы и невредимы.

В дальней снежной стране заблаговременно был сформирован «гардемаринский отряд» — эскадра из нескольких броненосцев и крейсеров, якобы для обучения курсантов-гардемаринов. Эскадра дважды ходила в учебные плавания вокруг Европы, месяц стояла в испанском городе Виго, мексонские лазутчики и доносчики всё обыскали, обнюхали, бдительность наших врагов была усыплена.

Очередные, третьи по счёту манёвры были рассчитаны таким образом, чтобы в назначенный день корабли подошли к Сиракузам. Возникла, на первый взгляд, маленькая техническая загвоздка: место наследника в экипаже…

В те времена морское офицерство было закрытой кастой — к примеру, в той самой гардемаринской эскадре служили Беренс-первый, Зотов-второй, Стемман-второй, Барановский-второй (Павел Наполеонович), Рыбкин-третий и сразу три Бутаковых: один на «Славе», двое на «Богатыре». Практически все морские фамилии были наперечёт. Появись офицер непонятно откуда — родилось бы недоумение, поползли слухи — и едва эти слухи достигли бы острых мексонских ушей, как наперегонки поскакали бы гонцы в Мадрид, затрубили трубы на башнях, взвились в небо аэропланы, всплыли из морских недр субмарины, и отовсюду — снизу, из океанских глубин, и сверху, из поднебесья, — вся мексонская мощь обрушилась на «Цесаревич» и гардемаринский отряд…

Я предложил гениальное и простое решение. Меня одели в бушлат, и я растворился в серой матросской массе. Кто смотрит на нижних чинов? Кто их различает? Дюжинами набирали и списывали, перебрасывали с корабля на корабль, увольняли на берег… что мне и требовалось: затеряться в толпе.

Ты помнишь Минькино негодование, когда во время царского смотра Невозможный матрос (тайный я) вместо того, чтобы горланить «ура» (в честь подначального мне гарсонского офицера), предпочёл любоваться на солнце — как на собрата, почти как на ровню себе: ведь не только Людовик, но каждый подлинный король — в сущности, король-солнце…

Теперь ты понимаешь, зачем мне потребовался Минька, — и кто он такой? Практически, он — закопчённое стёклышко, чтобы смотреть на меня. Копоть, сажа, которая застилает Миньке глаза, — его обычность. Он твердолобый и косный, как тётя Шура, как тренер в бассейне, как мои бывшие одноклассники…

Я нарочно его застигаю не в унижении, не в глухом Колыванове, не в смраде кожевенного завода, — я застаю Миньку на вершине доступного ему счастья. Он выбился в люди. Он служит на флагманском корабле — причём не матросом, а квартирмейстером, то есть фельдфебелем. Он носит форменную одежду, его окружают невиданные предметы: всё чистое, всё дорогое; он остро чувствует принадлежность к команде, он счастлив занимать в иерархии не последнее место. И я на этом не останавливаюсь, поднимаю его в ещё высшую точку, в зенит верноподданнического восторга, — и здесь он встречает… меня.

Призна́юсь тебе — через Миньку я свожу счёты со всеми, кто меня игнорировал, не принимал играть в банки и в вышибалы, кто делал мне сливки и саечки, щипал меня и пинал, прикасался ко мне; с тренером, санитарами, с коротышкой, который со мной разговаривал, как с хомяком… Когда Минька пытался меня ударить, понятия не имея, что я в совершенстве владею приёмами джиу-джитсу, я мог — буквально! — убить его одним пальцем, но вместо этого я отклонился (отточенным за годы тренировок, неуловимым движением) — сделал это молниеносно, — и глупый Минька расквасил руку о пиллерс.