Алексей Рыбин - Бес смертный

– А почему это ты месяц не ела? Голодала? Диета?

– Так. Не хотела.

– Болеешь?

– Да.

Вообще, мне еще в ресторане показалось, что девушка не в себе.

– Я тоже месяц по-человечески не ужинал. И знаешь, мне гораздо больше нравится «Claster One», – сказал я, выпив рюмку. – «High Hopes», по-моему, слишком депрессивная песня.

– Это плохо? – спросила девчонка, ничуть не удивившись тому, что я услышал, как она бормотала про себя.

– Да нет. Половина лучшей музыки, созданной человечеством, совершенно безысходна и мрачна, как нефтеперерабатывающий завод в ночь перед праздником.

– Почему в ночь?

– Ну, ты понимаешь… – внимательно разглядывая девчонку, начал я. – Нефтеперерабатывающие заводы – они где большей частью расположены?

– Откуда я знаю? – Девчонка даже не пожала плечами, настолько ей было все равно, где находятся нефтеперерабатывающие заводы.

– В основном на юге. Там, где нефть есть, Ну, чтобы ее далеко не возить. Представь себе: темная южная ночь, глаз выколи, что называется. В цехах никого нет, только трубы, всяческие агрегаты и огромные ржавые приспособления для переработки нефти. Ну, там, котлы, чаны, может быть, резервуары. Лестницы…

– Какие еще лестницы?

– А как же? Как же без лестниц? Без лестниц разве доберешься до края чанов?

– А зачем туда добираться?

– Чтобы проверить, как там нефть перерабатывается. Не надо ли чего добавить?

– Это вы с супом путаете.

– Ладно, не в этом дело. Так вот, смотри: ночь, темная южная ночь. Сверчки скрежещут в степи, рабочие спят пьяные, а завод пустой, темный, только где-то капает нефть, кап-кап, бензин протекает из канистры – вж-ж-ж… хлюп-хлюп… Миллиарды смертей простейших организмов, превратившихся за тысячелетия в нефть, и теперь те мертвые организмы убивают еще раз, перегоняют в бензин, этот результат многократной смерти миллиардов…

– У вас случайно шизофрении нету? – спросила девочка. – Это я так, без обид.

– Нету, – ответил я.

– А-а. Тогда ладно. Костюмчик у вас хороший. Вы не шпион будете? Извините, конечно.

– А что вам мой костюмчик?

Костюмчик как костюмчик. Костюм этот я не надевал уже и не знаю сколько лет. Даже не помню, с какой стати я его купил. Кажется, во время очередного увлечения Гари Ньюменом и «новой романтикой», которая к тому времени уже давно перестала быть новой.

Я ничего не понимаю в костюмах и никогда по собственной воле их не надевал. Помню, первый пришлось примерить перед выпускными экзаменами в школе. На этом настояли родители, а я был еще недостаточно жесток для того, чтобы прямо сказать папе с мамой железное «нет».

Я не знаю, почему я так не любил костюмы и до сих пор не люблю. Они всегда казались мне одеждой пролетариата. Бомжи обожают ходить в костюмах – грязных, старых, рваных, но – костюмах. А кроме бомжей, еще лояльные к правительству работяги-пропойцы. Костюмы у них явно еще свадебные, крой их немоден да и никогда не был модным. Лояльные к правительству работяги не носят модной одежды, и, кажется, специально для них выработан особый стиль, который не может быть модным никогда, как бы причудливо ни менялись вкусы и настроения портных, торговцев, а также хозяев ткацких фабрик и мануфактур.

Каждый мужчина, их тех, кто называет себя «настоящим мужиком», имеет хоть один захудаленький, но костюм. Как правило, тот, в котором он стоял под венцом, если венцом можно назвать мармеладный взгляд чиновницы отдела регистрации бракосочетаний.

Когда «настоящий мужик» спивается, он продает все, но костюм оставляет до последнего. В костюме он продолжает чувствовать себя членом общества и считает себя вправе давать советы окружающим – в очереди у пивного ларька, – поучать молодежь и уверенно критиковать всех и вся – от футбольных команд до правительства, не говоря уже о таких элементарных вещах, как искусство, мораль и нравственность.

Спившиеся мужики в грязных, обветшалых, древних костюмах вызывают не жалость, а, скорее, раздражение своей пыльной кондовостью и неколебимостью их идиотского кодекса чести, своеобычного этикета и омерзительного ханжества.

Костюм нивелирует, костюм говорит об отсутствии фантазии и желании слиться с окружающими, костюм лоялен и безлик, будь он хоть от «Красной зари», хоть от haute couture.

Впрочем, сам я тоже всегда ходил в униформе – джинсы-клеш, потом джинсы-дудочки, потом джинсы-бананы, потом любые джинсы, жилетки, косухи, банданы, цепи и перстни, кожа, замша и опять джинсня. Что костюм, что косуха – один черт. Только получается, что я еще более уперт, чем мужики-пропойцы. Бомжей после революции в городе не осталось совсем, а я гуляю в своих кожаных штанах, живой реликт, оживший памятник, вырванная страница из старой энциклопедии, гонимая ветром по утреннему асфальту.