Алексей Рыбин - Бес смертный

Эти презрение и негодование следовало бы обратить на самих себя, ибо музыка не создается искусственно, она живет, невзирая на предпочтения интеллигентной части населения.

Музыка существует вся и сразу, во все времена.

Человек только открывает клапаны, через которые она может пройти.

И – вызывает музыку: разную, в зависимости от своего состояния, настроения, чувства голода, любви, ненависти, жадности, зависти, преданности, пресыщенности, любознательности, веры в Бога, сексуальной неудовлетворенности, ощущения собственного уродства и неполноценности, мании величия, разрухи, благоденствия, богатства, утомления, бедности, радости, одиночества, усталости, щедрости, гордости, презрения, скаредности, хитрости, смелости, силы, мудрости; в зависимости от шума машин за окном, от боли, от ветра с гор и гула лавин, от монотонной поступи каравана верблюдов, от алчности, от безумия и бесконечной войны, от запаха цветов, от смеха детей, от нехватки времени, от тесноты, от смрада помоек, от бешеных, неисчислимых оргазмов, от вони заводских труб, от вкуса хорошего вина и чистого спирта, от гомосексуальных опытов, от наркотического опьянения, от ощущения бесконечности и понимания ничтожности каждого отдельного человека, от желания положить в свой карман весь мир, от смирения и целомудрия, от ночной тишины и мерцания компьютерного монитора, от удара током, от автокатастроф и падений самолетов, от ужаса перед экзаменом, от шероховатости колоды под щекой и свиста топора, от эпидемий и моров, от аутодафе, от гвоздей в ладонях, от количества снятых скальпов, убитых китов, сожженных танков, построенных пирамид, от настроения террористических организаций и цен на ганджу, от приливов и отливов, от потепления климата и смещения магнитных полюсов, от выхода в космос и внезапного отключения Интернета.

Что человек хочет, то он и слышит; как может, так и звучит. Марк соглашается со мной, когда я говорю, что общество в целом безобразно обуржуазилось, он кивает и ухмыляется, он говорит, что ничего, кроме пустоты, сейчас уже произвести нельзя.

Пустота – самая радикальная, а значит, самая настоящая музыка нашего времени. Какая еще музыка может появиться в обществе, где люди изолированы друг от друга, где они друг в друге не нуждаются, где за обилием информационных технологий живое общение становится атавизмом и где даже телефон, убивший когда-то эпистолярный жанр, выглядит полнейшим и безобидным анахронизмом, если не абсолютным рудиментом в приличной квартире?

Рано или поздно эта пустота шарахнет по мозгам жителей дискретного мира, уснувших на бегу за очередной прибылью; очередная книга, купленная ими, будет состоять из чистых белых листов; музыка пустоты дойдет до апогея, до белого, ритмично структурированного шума. И начнет потихоньку появляться новая культурная оппозиция, вырастут новые еретики, исповедующие живопись на холсте и жанровые романы, в моду войдут мелодии, выходящие за пределы одной октавы, и для того чтобы петь, снова нужно будет развивать связки и учиться сольфеджио.

А пока – камикадзе несут в мир художественно оформленную пустоту; герои жертвуют своим вкусом и мастерством ради высшей цели, ради того, чтобы взорвать вместе со своими творческими амбициями пластмассовые соты нашего нового мира; чтобы разрушить его, обратить в прах; чтобы снова голые люди оказались на голой земле, присмотрелись бы друг к другу на троллейбусной остановке и по пути на постылую, но необходимую работу, потихоньку начали бы насвистывать навсегда, казалось бы, забытые мотивы.

– Ты чего?

– Кто? – не понял я.

– Чего бормочешь? Куда ехать?

Я стоял на проспекте Гагарина возле кособоких грязно-белых «Жигулей». Дверца машины была распахнута, из салона высовывался пожилой водитель с бледно-зеленым небритым лицом.

– Ну?

– В центр, – сказал я и выбросил на газон пустую бутылку. В лобовое стекло машины ударил длинный и прицельный раскат грома.

Я и думать не мог о том, что окажусь в постели девчонки, которая окрутит меня под желудочный рокот бас-геликона и утащит в свое логово, не дав доесть свежайшую кулебяку, которую я успел заказать после свинины. Третий раз подряд мы крутили «The Division Bell».

– Слушай, – сказал я. – Можно сделать две вещи? Во-первых, уменьшить громкость, а во-вторых, чего-нибудь поесть. А то из ресторана так сорвались, я как следует поужинать не успел.

– Еды никакой нет, – спокойно ответила Марина. – Я же сама пошла в ресторан – не просто так, наверное. Месяц ничего не ела. А дома нет ничего. Нужно снова выходить.