Алексей Рыбин - Бес смертный

Один мой московский знакомый, учредитель очень пафосного и стильного издательства, говорил, что его задача как учредителя – сидеть в своем кабинете на втором этаже и читать спортивную газету. А в случае форс-мажора – бежать вниз, на первый этаж, и тушить пожар.

Большую часть своего времени мой московский знакомый проводил за границей. Я как-то встретил его в Нью-Йорке – позвонил наудачу по мобильному телефону и услышал знакомый голос: «Your English is terrible!»

Чистые понты, вполне в его, московском, стиле. И нисколько мой инглиш не «terrible». Нормальный русский инглиш. Но – встретились, попили чайку. Я был с сильного похмелья после первого концерта, однако в очень боевом настроении перед вторым. Второй концерт должен был состояться в клубе «Синий Волк», в даунтауне, и больше всего меня волновал Лу Рид, у которого в то же самое время начинался концерт двумя улицами выше. Лу Рид презентовал новый альбом, я же ничего не презентовал, просто зарабатывал свои жалкие баксы. Вот, думал я, попрутся все на Лу Рида, и мне своих жалких баксов не видать. Так и шел на встречу с издателем пешком, через весь Сентрал-парк, на Сотую улицу и думал о Лу Риде. От запаха жареных орешков мутило, весь Манхэттен пропах орешками. Мимо пробегали плотные, наливные американки в обтягивающих крепкие задницы трусах и в больших, неестественно белых кроссовках. Сзади стучали копыта лошадей, но я не оборачивался и даже не думал посторониться – лошади со своими седоками, одетыми в длинные жаркие сюртуки, скакали мимо, седоки злобно косились на индифферентного меня, лошади тоже смотрели с осуждением. Я поднимался на пригорки и спускался в лощины, шел узкими тропками сквозь заросли – гадкие серые белки скакали вокруг, думая, что я им что-нибудь дам. Я бы дал каждой из них хороший поджопник, но опасался, что прятавшиеся в кустах и наблюдавшие за мной американцы наверняка тут же выскочат, поднимут шум и потащат меня в участок за издевательство над скотинками. В том, что за каждым кустом сидел пытливый американец, я не сомневался. Как-то в диких полях Западной Вирджинии я бросил на траву окурок. И что же? Сразу, откуда ни возьмись, выскочил американец и начал орать, показывая пальцами на траву, в которой утонула недокуренная «Бакс» – самая дешевая сигарета из доступных в Западной Вирджинии. Откуда выскочил этот красномордый урод в идиотских широченных шортах, я и вообразить не мог. Вокруг было чистое поле с пятнистыми коровками, дальше, ближе к горизонту, – шоссе, моя машина, и все. Точно, лежал, гад, в траве и ждал, когда я нарушу какое-нибудь ихнее правило. Ждал, чтобы меня прищучить и содрать штраф. Или просто покуражиться.

Покуражиться ему не удалось. Я не первый день был в Америке и послал красномордого партизана подальше. Потом сел в машину. Партизан попытался мне помешать, даже прицелился схватить за руку, но я слегка толкнул его в грудь и, промахнувшись, попал в солнечное сплетение. Пока партизан приходил в себя, я был уже далеко.

Спавший на заднем сиденье Крендель, услышав о случившемся, сказал, что теперь нас в любой момент могут арестовать, и дрожал до самого Нью-Йорка – часов восемь. Мы делали остановки, закусывали, потягивались, разминали застывшие члены, а он все дрожал. Говорил, что задетый мною американец наверняка уже настучал американским ментам: мол, едут, де, по дороге нарушители общественного порядка – и дело наше теперь швах. Я так не думал и оказался прав.

В Сентрал-парке же, обуреваемый похмельными страхами и обливаясь пoтом, я был не способен дать отпор не то что стукачам-американцам, но даже белочкам.

Выбрался наконец из зарослей, миновал «черный» участок парка – днем совершенно безопасный, прошлепал между серыми домами и добрел до приличной, бюргерской Сотой. В кафе, моментально оскалившемся на меня зверскими улыбками посетителей, сидел мой издатель и с отвращением пил чай.

Все обрыдло, сказал он. Люди привыкли читать говно, мы привыкли его выпускать. Я напечатал двадцать тысяч роскошных «Сказок Пушкина», и все лежат на складе. Продано пять экземпляров. Я должен кучу денег, и не убивают меня только потому, что должен очень много. Будь я должен чуть меньше – давно бы уже грохнули. А так – жалко. Веду совместные проекты с кредиторами. Договорились, и все в порядке. Живу спокойно. Литература никому не нужна, время литературы кончилось.

Он поперхнулся чаем. Сидевшие вокруг нас американские бюргеры покосились, сверкнули рядами искусственных зубов и снова уткнулись в свои брекфесты.