Алексей Рыбин - Бес смертный

– Не волнуйся, – остановил я шагнувшего было ко мне вышибалу. – И деньги есть, и все… Напал молодняк какой-то на дороге, еле отбился.

– Где напали? – с интересом спросил охранник. – Здесь? В Красном?

– В городе, – ответил я.

– А-а… Я и думаю – здесь этой швали давно уже нет. А в городе… в городе могут. Что в кармане?

Я достал из-под куртки электрошокер, которым в драке воспользоваться не успел.

– Ну-ну, – покачал головой вышибала. – Тамара! Обслужи клиента.

Я взял бутылку водки, бутылку коньяка, сок, килограмм винограда, несколько яблок и персиков, копченую колбасу и крекеры. Охранник на выходе уважительно распахнул передо мной дверь.

Улица была пуста, с черного неба падал мелкий снежок. В такую ночь самое лучшее – вот так, как я сейчас, прогуляться в ночной магазинчик, купить хорошей выпивки, на обратном пути выкурить сигарету и вернуться домой (или в гости): в тепло, к чистым рюмкам, хорошей музыке, хрустящим маринованным огурчикам и теплой женщине.

Мимо в направлении магазина, поплевывая и шаркая ногами по снегу, прошел какой-то мужик – тоже, вероятно, как и я, за водкой, – и на меня в первый раз за сегодняшний вечер снизошел покой.

В окнах домика Татьяны Викторовны горел свет. Муж, что ли, вернулся раньше времени и катает теперь музыкантшу по фиолетовым простыням? С мужем я встречаться не хотел. Достал мобильник, набрал номер, послушал длинные гудки, отключился, перезвонил еще раз – с тем же результатом.

То ли шок начал проходить, хотя для шока слишком уж долго, то ли сошла на нет алкогольная анестезия, но заболело сразу все. Ребра, голова, руки, ноги… Внутренности стало переворачивать, в животе забурлило, запучило, и я понял, что прямо здесь и сейчас могу натурально обделаться. С виноградом и коньяком под мышкой.

Быстро, насколько позволял бушующий, ставший тяжелым и неудобным живот (его приходилось нести, как наполненный доверху аквариум с дорогими рыбками), и стараясь не обращать внимания на боль, я заковылял по ступенькам крыльца и, добравшись до двери, понял, что она не заперта. Через широкую щель на улицу бил красный, будоражаще-порочный свет из прихожей.

Я, не раздумывая, пихнул дверь ногой, ввалился внутрь, бросил на пол пакеты с выпивкой и фруктами, крикнул: «Это я, прошу прощения!» – и прошмыгнул в сортир.

В просторной комнатке тут же зажегся мягкий зеленоватый свет, зазвучала тихая, но хорошо прочитываемая музыка – что-то из позднего «Танжерин Дрим» – и зашипел скрытый от любопытных глаз вентилятор. Татьяна Викторовна с мужем любили погадить со вкусом.

Я глубоко вдохнул слишком приторный для настоящего светского сортира запах лаванды, источаемый маленькой зеленой коробочкой, привинченной к серой теплой стене, и начал поправлять организм. Хлопнула входная дверь, в прихожей раздался топот тяжелых, подкованных металлом сапог. Четверо. Пятый влетел, просвистев по линолеуму легкими ботиночками. Загудел за окном мотор тяжелой машины – то ли «Мерседеса», то ли армейского джипа нового образца. Я не успел до конца осмыслить ситуацию, как от мощного удара распахнулась хилая дверца, отделяющая меня от прихожей, и прямо мне в лоб въехал короткий ствол автомата.

Я как был, со спущенными штанами, – слава богу, свои дела я успел сделать – соскользнул с унитаза на кафельный пол и тут же получил еще один удар, на этот раз прикладом по затылку.

– Кто там?

– Все в норме. Клиент отдыхает.

– Сюда его.

– Сука… Падаль…

Двадцать железных пальцев вцепились в меня, сгребли в четыре пригоршни, вытащили в прихожую и ссыпали там на пол, как разорванные бусы. По пути я стукнулся головой о дверной косяк и разбил колено об унитаз. Люди, волочившие по полу мое побитое тело, были одеты в камуфляж, бряцали оружием и наручниками.

– Засранец, – сказал мне один из них, нагнулся и, рванув за куртку, легко поставил на ноги.

– А что, собственно…

Я не успел договорить – в затылок мне влепили прикладом, и я снова оказался на полу, но теперь уже в спальне Татьяны Викторовны.

Сама Татьяна Викторовна, как я и предполагал, лежала на своих фиолетовых, доброй памяти простынях. Весь мой жизненный опыт тут же убедил меня в том, что Татьяна Викторовна стопроцентно, без всякого намека на сомнение, мертва.

Я набрал номер Пита.

Пит работал в моей студии директором. То есть главным-то все равно был я, но не сидеть же мне целыми днями с бумагами и света белого не видеть.