Алексей Рыбин - Бес смертный

Я старался не думать о будущем. Зачем расстраиваться раньше времени? Тем более, что, может быть, расстраиваться-то и не придется. Все зависит от того, какой попадется следователь. В принципе же, все ясно. Одно из двух.

Либо меня подставили, что малореально – никто не знал, что я глубокой ночью поеду в Красное; я сам, совершенно спонтанно выбрал маршрут, после того как мне настучали по голове. Хотя эту версию совсем отставлять было нельзя – если кто-то знал, что я ночевал у Татьяны Викторовны и, значит, вся квартира в моих отпечатках, то что-нибудь из этой истории вытягивалось.

Либо я случайно попал под колеса личной разборки Татьяны Викторовны с кем-то мне неизвестным. Вернее, наоборот – неизвестного с этой очаровательной шлюхой. И, таким образом, я оказался в ненужное время в ненужном месте.

Если менты сподобятся распутывать это дело внимательно и долго, значит, мне повезло. А если поленятся, то посадят меня за милую душу. Тут и особо доказывать ничего не нужно. Отпечатков моих навалом… На простынях со вчерашней ночи отчетливо читается весь набор моих хромосом… Охранник в магазине меня видел… Руки разбиты… Да никто и не будет все внимательно исследовать. В общем, решил я, нужно дождаться первого допроса и посмотреть следователю в глаза. Тогда и можно будет понять, как себя вести и на что рассчитывать.

А Татьяну жалко. Хорошая была. Веселая.

Звуки, окружавшие меня в тюрьме, были скучными и бессмысленными. Пока рядом со мной находились люди, я старался отключаться и вообще ни на что не обращал внимания. Вспоминал разное, прокручивал в голове давно, казалось бы, забытые пластинки, вроде венгерской «Омеги» и польского «Генерала». Обособиться мне удавалось: вид я имел помятый, лежал, заляпанный засохшей кровью, синий, отекший, – меня и не доставали.

Когда я оказался один, то прислушался в надежде как-то развлечься, однако не развлекся. В стенах то и дело сыпался за штукатуркой песок, потрескивал бетонный пол, поскрипывала решетка в окне. С тихим шелестом опадали тончайшие пластинки масляной краски с железной, тихо подвывавшей по ночам двери. За дверью изредка раздавались гулкие шаги и голоса, пустые и одинаковые. Жужжала-звенела негаснущая лампочка, свисавшая с потолка на коротком шнуре, за стенами топали зэки, стучали о шконки своими костлявыми телами.

На допрос вызвали поздно вечером. Желудок мой стонал под давлением того, что здесь называлось ужином, – я даже представить не мог, из чего была приготовлена эта липкая дрянь.

Охранник провел меня по коридорам, однако того, что я видел прежде в кинофильмах, – остановок на поворотах, «лицом к стене!» и прочих тюремных выкрутасов – он со мной не проделывал. Вел спокойно, даже как-то миролюбиво. В конце концов мы пришли в кабинет – обыкновенный такой кабинет, ни решеток на окнах, ни еще каких-нибудь ужасов: два письменных стола, шкафчики-полочки, настольные лампы, недорогой компьютер, ворох бумаг на подоконнике. Кабинет бухгалтера маленького частного предприятия.

За одним из столов сидел полный улыбчивый дядька, похожий на дешевую детскую куклу. Розовое, блестящее, добродушное, согласно ГОСТу, лицо

– Садись, Боцман, – сказал он и дружелюбно махнул рукой на потертый офисный, из самых дешевых, стул.

Я сел.

– Рассказывай.

– Что? – спросил я.

– Как ты дошел до жизни такой, – улыбнулся дядька.

Я провел распухшей ладонью по разбитым губам.

– Ну-ну. – Дядька притворно нахмурился. – Не надо, не надо, Боцман, изображать из себя тут молодогвардейца. Ничего такого, в целом, страшного. До свадьбы, надо думать, вся эта история на тебе заживет. Жениться-то второй раз не думал? Пора, пора уже… Годы… А то – бросаешься на замужних женщин… Как мальчик, ей-богу… А кстати, Боцман – это что же, настоящая твоя фамилия?

Я осторожно, чтобы не было слишком больно, пожал плечами.

– С детства с такой хожу.

– Еврей, что ли? – хитро подмигнув, спросил толстяк.

– Не знаю, – ответил я. – Я как-то об этом не задумывался.

– Если настоящая, то скорее всего еврей. – Толстяк хлопнул ладонью по столу.

– Вам виднее.

– Это точно. Точно. Очень точно. В десятку прямо!

В кабинет вошел кто-то еще, я не стал оборачиваться, однако собрался, готовясь к неожиданностям. Кто его знает, что там у меня за спиной затевается. Могут и по башке дать. В кино так бывает. Войдет кто-то сзади, типа, плохой следователь – и выбьет из-под тебя стул. Или, опять же, по башке…

– Вот и Карл Фридрихович так считает, что нам виднее. Верно я, в целом, говорю, Карл Фридрихович?