Эдуард Тополь - Русская дива

— У них был номер израильского прэмьер-министра? — громко удивился голос с кавказским акцентом.

Рубинчик, прервав свою молитву, посмотрел в сторону говорящих. Два усатых и грузиноликих еврейских великана Каташвили, которые выбросили его когда-то из московской синагоги, расположились рядом с минчанином на груде роскошных кожаных чемоданов и попивали ямайский ром из бутылки с яркой этикеткой. На них были настоящие кавказские бурки и мохнатые бараньи папахи. А инвалид-минчанин поправлял одеяло на своем спящем внуке, пил чай из термоса и продолжал беседу:

— Конечно, был! Ну, не самого Эшкола телефон, не домашний, а его канцелярии…

— И вас соединили? — снова удивился один из грузиноевреев.

— Сначала прервали, — сказал рассказчик. — Как только Давидович начал читать текст поздравления: «Премьер-министру государства Израиль господину Эшколу! От евреев города Минска. Поздравляем с Днем независимости, желаем собрать всех евреев на нашу историческую родину…» — сразу: стоп! разъединили! Начинаем звонить: почему разъединили? «Техническая неисправность, подождите!» Ясное дело: они ж не знали, куда они соединяют. Может, это моей тещи номер? Ну а как услышали текст, до них и дошло. Я взял трубку и говорю: «Вы что, забыли включить магнитофон? Так включите, мы подождем. Включите и записывайте: мы поздравляем народ Израиля с праздником независимости. Сколько вам надо времени? Мы подождем, тэйк ё тайм!..»

Грузиноевреи захохотали, на их смех подошли еще люди. А рассказчик сказал:

— Потом слышу: «Можете продолжать!» И мы продолжаем чтение. Но, конечно, час не прошел, как мне отключили телефон, а на другой день вызвали в КГБ. Я им говорю: «А в чем дело? СССР признал государство Израиль еще в 48-м году! Громыко признал на сессии ООН — одним из первых! Это же история!» Я, говорю, то выступление Громыко наизусть знаю, хотите я вам почитаю? Они говорят: «Не надо ничего читать, идите!»

Вокруг опять засмеялись.

— Нет, в самом деле! — воскликнул рассказчик, польщенный вниманием собравшихся. — У меня по еврейской тематике столько материала собрано! Я все нашим отказникам оставил. Тем более, что я все равно все наизусть знаю. Они думают, что, если они не дают нам старые книги вывозить, мы забудем, что про нас Максим Горький в 19-м году написал? Пожалуйста!

«Когда русскому человеку особенно плохо живется, он обвиняет в этом жену, погоду, Бога — всех, кроме самого себя. Такова русская натура, мы всегда жалуемся на кого-то со стороны, чтобы оправдать нашу глупость, лень, наше неумение жить и работать. Сейчас снова в душе русского человека вызревает гнойный нарыв зависти и ненависти бездельников и лентяев к евреям — народу живому, деятельному, который потому и обгоняет тяжелого русского человека на всех путях жизни, что умеет и любит работать…»

Тихо падал снег. В полумраке ночи, при желтом свете лишь двух уличных фонарей, освещавших памятник Ленину, евреи стягивались все ближе к этому минчанину, а он громко шпарил наизусть всю статью Максима Горького «О евреях», которая не включена ни в одно советское издание его сочинений.

«Это евреи вырастили на грязной нашей земле великолепный цветок — Христа, сына плотника-еврея, Бога Любви и кротости, Бога, которому якобы поклоняетесь вы, ненавистники евреев. Столь же прекрасными цветами духа были и апостолы Христа, рыбаки-евреи, утвердившие на земле религию христианства…»

Люди подтаскивали сюда свои чемоданы и узлы, приносили своих детей, завернутых во все, что у них было теплое, и какую-то еду, и термосы с чаем, и коньяк, и водку, припасенные в дальнюю дорогу. Они окружили минчанина с его взрослой дочерью и спящим внуком, и сидящих рядом еврейских богатырей Каташвили, и Рубинчика с его женой и детьми. И хотя тут не было костра, поскольку милиция запрещала разводить на площади костры, людям казалось, что здесь, возле этого рассказчика, им становится теплей от слов хотя бы одного русского писателя — не антисемита:

«Разумеется, не все евреи праведники, но стоит ли говорить о праведности, чести и совести вам…»

Неля стала вынимать из дорожной сумки какие-то пакеты с едой, и вмеcте с этими пакетами у нее в руках оказалась завернутая в газету обувная щетка.

— Что это? — негромко спросила она Рубинчика. — Зачем ты это везешь?

Он взял у нее щетку, посмотрел на нее, потом — на приснеженную толпу евреев и на своих детей, спящих на чемоданах. И на фоне этой чудовищной ночи — с мерзнущими детьми, монологом Горького о евреях, мародерством таможенников и скульптурой Ленина, зовущего на восток, — на этом фоне вдруг такой мелкой и ничтожной показалась Рубинчику его книга, что он даже засомневался, примет ли Бог от него эту жертву в обмен на спасение детей. Но это было самое дорогое, что он имел, и он встал, прошел сквозь толпу к мусорной урне и бросил в нее эту щетку со всеми пленками, которые он так старательно прятал в нее всего два дня назад. «Господи, — сказал он своему еврейскому Богу, — теперь я понял Тебя. Ты искушал меня этой книгой, и ради нее я собирался рисковать даже детьми. Но никакая книга не стоит риска задержаться в этой стране хоть на час, не говоря уже о риске остаться здесь с детьми! Прости меня! Прости и спаси детей! Пожалуйста! Барух Ата, Адонай Элухэйну!..»