Эдуард Тополь - Русская дива

Никто не знал, достоверны ли эти слухи, или это городские власти пытаются пресечь нелегальную сдачу комнат в аренду жителями Бреста, или эти слухи распространяют обитатели коммунальных квартир из зависти к большим доходам владельцев частных домов. Но как только Неля услышала про толченое стекло, она сказала Иосифу:

— Ни в какую квартиру мы не поедем, даже в хоромы!

— Но в гостиницу нас не возьмут, у нас нет паспортов!

— Значит, будем ночевать здесь.

— На морозе? Ты с ума сошла! Минус пять градусов!

— Люди ночуют, — сказала Неля и стала вынимать одежду, простыни, одеяла — все теплое, что она, слава Богу, запихала в дорожные чемоданы.

— Давай снимем комнату, и я не буду спать ни минуты! Буду сидеть над вами, как часовой.

— Из тебя часовой! — усмехнулась Неля. — Это Белоруссия! Убьют по башке лопатой. Тебя не жалко, но детьми я рисковать не буду. — И стала раскладывать пустые чемоданы топчаном, как делали все эмигранты на привокзальной площади.

Рубинчик знал Нелин характер — если она ожесточалась, спорить с ней было бесполезно, она могла сунуть руки в огонь и держать их там из принципа. Дети, уже изрядно промерзшие, с разом засопливившимися носами, удивленно смотрели на свою мать.

— Мама, я тут спать не буду, — заявил Борис. — Я хочу домой. Дома тепло.

— Папа, а если звери придут? — спросила Ксеня.

— Я сейчас вернусь! — Рубинчик, перешагивая через чемоданы и узлы эмигрантов, решительно пересек еврейский табор, протиснулся сквозь толпу к закрытой двери вокзала и громко застучал в нее кулаком.

— Еще один! — недовольно сказал в темноте женский голос.

— Сейчас по шее схлопочешь, этим все кончится. Лучше прекрати, — посоветовал мужской.

Но Рубинчик продолжал стучать, в нем еще сохранился апломб московского журналиста, перед которым не так давно были открыты все двери и ради которого даже взлетали вертолеты полярной авиации. Наконец открылась и эта дверь, в ней стоял молодой милиционер. Он был ростом с Рубинчика, скуластый и прыщавый, с косой челкой на узком лбу.

— В чем дело? — спросил он. За его спиной в полутемном зале ожидания Рубинчик увидел густое скопище эмигрантов — люди спали на скамейках, на полу, на подоконниках. Но все же там еще было какое-то место.

— Я журналист, — сказал Рубинчик и показал свое удостоверение члена Союза журналистов. — Вы не имеете права держать детей на улице! Я хочу видеть дежурного по вокзалу!

Он не успел закончить, как милиционер стал закрывать дверь. Но Рубинчик, взбешенный таким презрением этого мальчишки, сунул ногу меж дверей и ухватился за нее двумя руками, не давая закрыть.

— А ведь в морду дам, — миролюбиво сказал милиционер.

— Дай! — сказал Рубинчик.

И в тот же миг сильный тычок кулаком в нос послал его в нокдаун. Рядом охнули женщины, мужской голос сказал: «Я ж предупреждал!» Но — непонятно, каким образом, — Рубинчик не убрал ногу из щели и не оторвал руку от двери.

— Лучше отпусти, — снова сказал милиционер тем же миролюбивым тоном. — А то щэ вдарю, сильней.

Чувствуя, что из носа потекло что-то теплое, Рубинчик тем не менее сказал:

— Вы не имеете права! Дети на улице…

И услышал рядом голоса поддержки: «Мародеры!.. Хуже фашистов!.. Они нарочно устраивают тут нам соковыжималку, чтобы выжать последнее!..»

— Ты яврей? — вдруг громко спросил милиционер у Рубинчика, перекрывая ропот толпы.

— Ну и что? — запальчиво ответил Рубинчик. — Детей вы не имеете права морозить!

— А у евреев союз с Богом. Он вас согреет, — усмехнулся милиционер и вдруг сильным боксерским ударом в скулу буквально отшвырнул Рубинчика от дверей. — Пошел на фуй! — заключил он, но не закрыл дверь, а сказал охнувшей толпе: — И цыть! Кто шуметь будет, вообще не уедет! Ясно?

Евреи тут же затихли. Какая-то старуха склонилась в темноте над Рубинчиком, стала утирать кровь с его небритого лица. Какой-то толстяк, осторожно отставив футляр виолончели, покопался в грязном сугробе, набрал изнутри чистого снега и посоветовал: «Приложите ему к носу. Холод сосуды закроет». И еще несколько человек суетливо открывали свои чемоданы и дорожные сумки и доставали бинты, тампоны, йод…

Перехватив воздух окровавленным ртом, Рубинчик открыл глаза. Вокруг стояли люди, которых он встречал в поезде, в брестской привокзальной толчее.

— Я же вам сказал: не надо их трогать, — заметил какой-то бородач, грея в объятиях худенькую блондинку.

— А насчет Бога он абсолютно прав, — сказал голубоглазый мужчина с двумя рослыми детьми. — Если Бог нас не выдаст, то и антисемит не съест.