Эдуард Тополь - Русская дива

Впрочем, евреи, которые сейчас прибывали в Брест, «били челом» государю Брежневу и получили высочайшее дозволение КГБ уехать из этой «адовой твердыни», оставив, конечно, «вотчины свои и поместья». Но даже и с этими дозволениями не так-то легко было преодолеть последние триста метров от вокзала до шлагбаума. Оставив жену, детей и чемоданы на перроне, Рубинчик по навесному переходу побежал в кассы. «Билеты до Вены» — гласила вывеска над одной из касс. Стоя в очереди к этой кассе, Рубинчик дивился шныряющим вокруг евреям, которые шепотком спрашивали чуть не у каждого: «Вы не знаете, кто тут берет?… Кому тут нужно дать, не знаете?… Говорят, нужно дать грузчикам, но ни одного не видно… Вы тут случайно не видели грузчиков?» Но зачем давать взятки грузчикам, если в кассе есть билеты? Рубинчик нагнулся к окошку, протянул выездные визы и деньги:

— Два взрослых и два детских до Вены!

— До Вены нет. Только до Варшавы, — сказала кассирша.

— Как так? Вот же написано: «Билеты до Вены»!

— Мало шо написано! Нету до Вены. Берите на Варшаву, там пересадка.

У Рубинчика не было выбора, ему нужно было уехать срочно, до часу дня.

— А когда ближайший до Варшавы?

— Завтра в девять утра.

— Только завтра?! Но мне нужно сегодня!

— Всем нужно сегодня. На сегодня билеты только в обратную сторону. Берете Варшаву?

— Дорогая! Золотко! Мне действительно нужно сегодня! — Рубинчик вложил в свой голос и взгляд все свое обаяние, которое еще недавно так прекрасно работало на всей территории СССР.

— Тут все дорогие, дешевых нет! — усмехнулась кассирша и нагло посмотрела ему в глаза.

— Конечно! Я понимаю! Вот! — И Рубинчик, враз став суетливым, сунул в кассу еще одну сторублевку.

Кассирша посмотрела на деньги и вздохнула с сожалением:

— На сегодня билетов нет, ей-богу. Берите на завтра, а то через час и этих не будет.

— Давайте… — с упавшим сердцем сказал Рубинчик, не веря, что так просто и бездарно рухнул его гениальный план сбежать от полковника Барского.

— А вы прошли проверку багажа? Как фамилиё? — И кассирша открыла какой-то длинный список.

— Зачем?

— Сначала — проверка багажа в таможне. Идите в таможню на регистрацию.

— Девушка! Милая! — Рубинчик в отчаянии снова полез в карман пиджака.

Но кассирша остановила его:

— Нет, нет! Без регистрации даже не думайте! Никаких билетов!

— Ну, пожалуйста!

— Нэ можу. Все!

И она раздраженно закрыла кассу.

Рубинчик отошел от кассы, обреченно похолодев и сердцем, и печенью. Сгорел, сказал он себе, сгорел! Через пять часов в аэропорту «Шереметьево» полковник Барский обнаружит, что Рубинчики не явились на посадку в самолет «Москва — Вена». Барскому понадобится не больше часа, чтобы вызвонить одинцовскую районную милицию, приказать им проверить квартиру Рубинчика и получить рапорт о том, что Рубинчики, оказывается, еще вчера освободили квартиру. И — все! Только две таможни пропускают эмигрантов: Шереметьевская и Брестская. То есть не позже трех, максимум — пяти часов вечера Барский позвонит сюда и прикажет устроить Рубинчикам настоящий шмон, досмотр с пристрастием. А он, долдон, думал перехитрить КГБ! А сгорел на самом простом — на советских очередях! Но нет, не бывает безвыходных положений, не может быть! Должен, обязан быть какой-то ход, какая-то лазейка, боковая дверь, взятка в конце концов! Это же Россия, это же еще его страна! И у него еще есть пять часов!

— Пошли! — сказал Рубинчик Неле и детям и, подхватив чемоданы, двинулся с ними на привокзальную площадь в твердой уверенности найти с тыльной стороны вокзала какой-нибудь служебный ход, боковую дверь или тех же грузчиков.

Но когда он вышел на площадь, у него окончательно опустилось сердце. Оказывается, именно здесь, на небольшой и грязной площади, был основной еврейский табор. Своей плотной, сгущенной частью этот табор жался к вокзалу, блокируя вход в зал ожидания, но двери вокзала были закрыты, в него пускали только тогда, когда сидевшие внутри отбывали наконец из СССР и освобождали места на скамейках, на полу, на подоконниках. А чем дальше от вокзальных дверей, тем толпа ожидающих становилась все реже и лица у людей — все безнадежней. Коченеющие в легкой одежде южане… завернутые в одеяла дети… сидящие на чемоданах старухи… притопывающие ногами на морозе матери с младенцами на руках… — эти люди представляли собой жалкое зрелище, словно отступающая из России армия Наполеона. А над ними, посреди площади, торчал стандартный памятник вождю мирового пролетариата Владимиру Ленину с неизменной надписью на постаменте: «Верной дорогой идете, товарищи!». Стоя спиной к границе, Ленин, как Моисей, простирал руку вперед, но вместо скрижалей Завета в его руке не было ничего. И, наверно, поэтому евреи рвались совсем в противоположную сторону.