Эдуард Тополь - Русская дива

Рубинчик вглядывался в ночь. Вот летит поезд, громкими гудками пытается отогнать ночные тени и миражи, но, как только очередной гудок истаивает в темноте, из тьмы заснеженных русских лесов и полей снова и снова выходят души убиенных еврейских стариков и старух, мужчин и женщин, младенцев и подростков, чтобы вмеcте со своими потомками навсегда уйти из этой окаянной и возлюбленной страны.

Рубинчик пытался увидеть за окном свою мать и отца, летящих, он не сомневался, рядом с этим вагоном.

«А может, плюнуть на все, — вдруг подумал он. — плюнуть на свои амбиции, планы и даже на Книгу и отвезти их, эти души, в Израиль? Там они успокоятся…»

Он посмотрел на жену. Неля лежала наискось от него, на нижней полке, и в свете фонарей какой-то станции, промелькнувших за окном, он увидел, что она не спит, а плачет с открытыми глазами.

«Подними Борю, я хочу увидеть его в последний раз»! — вспомнил он крик своей теши и понял, о чем плачет жена. В отличие от его предков, которые — все до единого — превратились в духи и тени и могли улететь с ним из этой страны, Нелины родители были живы. Но живыми она их только что видела в последний раз.

А поезд все тянул и тянул на запад все свои двенадцать вагонов. В десяти из них советские офицеры и дипломаты играли в преферанс, почитывали шпионские романы Юлиана Семенова и газетные сообщения об очередных происках сионистов и империалистов, пили дешевый молдавский коньяк, рижский бальзам, польскую сливянку и венгерский токай, закусывали киевской колбасой и рассказывали анекдоты «армянского радио». У них было прекрасное настроение, полная уверенность в безоблачном будущем, и их, атеистов, не тревожили никакие тени и духи за окном. Две тысячи лет назад с таким же сытым апломбом римские легионеры направлялись в какую-нибудь вассальную Грецию, Македонию, Израиль и прочие отдаленные провинции своей империи. А всего сорок лет назад так же хозяйски катили во Францию, Италию, Голландию и на Украину немецкие офицеры…

В Бресте на перронах была неразбериха, столпотворение. Каждый час радио объявляло о прибытии нового поезда из Киева, Баку, Тбилиси, Харькова и Ташкента, и новые сотни эмигрантов, которым и в их городах было приказано уехать до праздников — с детьми, родителями, чемоданами, узлами, детскими колясками, собаками, клетками с канарейками — присоединялись к старым, прибывшим сюда вчера, и позавчера, и позапозавчера и атакующим теперь билетные кассы. Им всем надо было в Вену, немедленно — в Вену, на Запад! Оттуда начинался путь в свободный мир — в Израиль, США, Канаду, Австралию и даже в Южную Африку! Но на этом пути был последний барьер, прямо у западного конца платформы, где останавливался паровоз, стояли автоматчики и охраняли полосатый столб и шлагбаум с суровой надписью:

ГОСУДАРСТВЕННАЯ ГРАНИЦА СССР

Да, вот она, совсем рядом! Уже пять веков — со времен Ивана Грозного — эти пограничные шлагбаумы и столбы держат всех российских граждан внутри империи.

«Ты затворил царство русское, сиречь свободное естество человеческое, словно в адовой твердыне,

— писал Ивану Грозному князь Курбский, первый русский перебежчик на Запад.

Кто поедет из твоей земли в чужую, того ты называешь изменником, а если поймают его на границе, ты казнишь его разными смертями».

Сменялись цари, смягчались и суровели московские режимы, но от Ивана Грозного до Леонида Брежнева не менялся закон, писанный в шестнадцатом веке:

«А который бы человек, князь или боярин, или кто-нибудь сам, или сына, или брата своего послал для какого-нибудь дела в чужое государство без ведомости, не бив челом государю, и такому человеку за такое дело поставлено было б в измену, и вотчины, и поместья, и животы взяты б были на царя ж, а ежели б кто сам поехал, а после него осталися сродственники, и их бы пытали, не ведали ль они мысли сродственника своего…»

С тех пор каждый, кто уехал, ушел или вплавь уплыл на Запад «без ведомости и не бив челом государю», — изменник Родины. Его вотчины, поместья и все остальное имущество вплоть до комнаты в коммунальной квартире отходят государству, а его родственников пытают, не ведали ли они мысли сродственника своего удрать из России на Запад.

«Чтобы можно было спокойно удерживать их в рабстве и боязни, никто из них не смеет самовольно выезжать из страны и сообщать им о свободных учреждениях других стран»,

— сообщал миру о русских порядках Адам Олеандрий, немецкий путешественник семнадцатого века. И даже самый прозападный русский царь, Петр Великий, остался верен этому закону и еще упрочил его, начав сооружение пограничных стен и укреплений и основав в 1711 году специальную ландмилицию — пограничные войска. Продолжая дело его, Кремль обнес стеной своих подданных — от великой Китайской на востоке до Берлинской стены на западе.