Эдуард Тополь - Русская дива

— Сулугуни знаешь? Сыр грузинский!

В это время из боковой улицы выехал на площадь междугородный автобус «Икарус» венгерского производства. На его борту висела табличка: «Ташкент — Москва — Брест», на крыше была привязана гора ящиков и чемоданов, а из дверей вышли человек сорок ташкентских евреев в узбекских халатах и тюбетейках. Мужчины полезли на крышу автобуса развязывать ящики, но кто-то из эмигрантов остановил их, сказал, что грузовой багаж нужно везти на станцию Брест — Товарная, и рассказал водителю, как туда проехать. Узбекские евреи сели в автобус и уехали, а на автобусной остановке осталась одинокая женская фигура в сером шерстяном платке, тяжелом драповом пальто и с двумя тяжелыми авоськами в руках. Она растерянно оглядывала привокзальную площадь, и Рубинчик вдруг не столько глазами, сколько опережающим мысли толчком сердца узнал ее — Оля! Нет, закричало в нем все, нет! Не может быть!

Но это была она, Оля.

Он поставил на чемодан бутылку водки и пошел к ней сквозь любопытно примолкшую толпу. И мимо женщины, которая, сидя на чемодане в обнимку со своим мохнатым эрдельтерьером, изумленно вскинула голову и уже открыла рот, чтобы окликнуть его. Но Рубинчик прошел мимо, потому что видел сейчас только Олю — как радостно и тревожно вспыхнули ему навстречу ее прекрасные глаза.

— Ты с ума сошла! Зачем ты приехала? — сказал он, подходя.

— Здравствуйте, — ответила она. — Я привезла еду вашим детям. Доктор Яблонская передала… — И Оля отдала ему две авоськи — те самые, с пакетами из Елисеевского магазина.

— Но как же?… — И вдруг до Рубинчика дошел смысл этой продуктовой посылки. — Она… Она не сделала ничего?

— Она просила сказать, чтобы вы не беспокоились, — сказала Оля. — Она поможет мне вырастить ребенка. У нее нет внуков, и она… Вот, возьмите эти продукты…

Оля еще говорила что-то — сбивчиво, словно извинялась за то, что не сделала аборт. Но он уже не слышал ее слов, точнее — не различал их. Он смотрел в ее скифские глаза, и жаркий испанский мотив снова всплывал в его душе и крови, и все напряглось в нем и вздыбилось, даже волосы на груди. Однако на сей раз он пересилил себя:

— Ты должна уехать.

— Я хочу вас проводить…

— Ты должна уехать немедленно! — сказал он еще жестче, подавляя в себе и испанский мотив, и дикую вспышку желания.

Но Оля вдруг улыбнулась:

— Вы не можете меня прогнать, Иосиф. Это моя страна. До границы.

И какая-то новая, незнакомая Рубинчику твердость была в ее тоне и даже в улыбке. Словно она княжеским жестом очертила свои владения до шлагбаума брестской границы и стала тут твердо, как ее тезка Ольга — княжна и воительница Древней Руси.

Равелевские барабаны гремели в душе и пульсе Рубинчика. Они звали его на битву, в бой и еще выше..

— «Не преуспев в военном деле, хазарские евреи наверстали потери любовью», — сказал за спиной Рубинчика чей-то громкий голос.

Он резко повернулся. Неподалеку, в той же компании минчанина-инвалида, грузиноеврейских богатырей и всех остальных знакомых и незнакомых ему женщин и мужчин теперь разглагольствовал голубоглазый рыжий левит.

— «Мы далеки от Сиона, но до нас дошел слух, что по множеству наших грехов спутались подсчеты» — говорил он. — Ровно тысячу лет назад так писал иудейский царь Хазарин Иосиф Тогармский в Испанию еврею — министру финансов испанского короля…

Рубинчик взял Ольгу за руку.

Но и уводя ее с площади в темноту какой-то боковой улицы и отдавая душу и тело этому всепоглощающему ритму испанских барабанов, Рубинчик чувствовал, как в пальцах его правой руки снова плавают эти написанные справа налево слова: «Мы далеки от Сиона, но до нас дошел слух…» Но он уже не сомневался, что никто никогда не диктовал их ему — древнему писцу или журналисту. Он писал их сам — ровно тысячу лет назад.

Он был тогда Иосифом Тогармским.

Как возникают убийства?

Лев Толстой считал, что носовой платок Дездемоны был недостаточным основанием всей последующей интриги, которая потрясает человечество с момента премьеры «Отелло» в маленьком театре «Глобус». Возможно, и маэстро Шекспир чувствовал эту слабинку, а потому сделал Отелло мавром — дикарь, даже в генеральских погонах, ближе к природе, может убить и за банан.

Правда, Толстой и Шекспир были людьми той странной эпохи, когда и по серьезной причине далеко не каждый брал на душу грех убийства ввиду неминуемого ответа за него на том свете. Но в наш просвещенный век и великих певцов, и случайных пассажиров пригородной электрички расстреливают просто из желания прослыть убийцей. А из-за неразделенной любви принято стрелять в президентов и перерезать горло возлюбленной вмеcте с ее друзьями.