Эдуард Тополь - Русская дива

Бомба проломила и взорвала дальний конец платформы. Но старик, его невестки и почти все остальные, кто был на том перроне, погибли не от взрыва этой бомбы и не от ее осколков. Теперь, тридцать семь лет спустя, Барский снова увидел всех, кто уцелел тогда после взрыва, и — как красиво, выбивая из людей алые фонтанчики крови, прошивает их пулеметная очередь второго самолета, который шел сразу за первым. И как, оцепенев от страха, все, к кому приближалась эта кровавая строчка, замерли на том роковом перроне. Только тот страшный и противный старик, уже пробитый пулями, с окровавленной бородой, успел одной рукой вырвать младенца из рук его убитой матери, а второй рукой — его, Олега, из рук его окаменевшей от страха мамы. И какими-то дикими, как у издыхающей ящерицы, движениями быстро пополз-дотащил их, малышей, до края обледенелого перрона и столкнул вниз, под бетонную платформу — за миг до второго захода «мессершмиттов». Мать Олега, придя в себя, прыгнула за ними, а у старика уже не было ни сил, ни жизни сделать последний спасительный нырок, и в эту секунду маленький Барский услышал свистящий звук падающей бомбы. И тут же дикий удар земли и взрывной волны отбросил его и его мать куда-то в кусты, в овраг, в заснеженную канаву.

Но теперь Барский уже ясно и однозначно знал, что тот ужасный старик, который спас их от смерти, был его дедом — отцом братьев Грасс. Да, именно потому тот старик, по праву деда, и пришел к его матери в ту роковую для Москвы ночь, именно потому и приказал ей взять ребенка и идти за ним. А мать не ослушалась и не возражала. «Я не за себя боялась, а за тебя» — лишь сейчас понял Барский весь подтекст той короткой материнской фразы, скрытый от него всю его последующую жизнь. Мать боялась, что соседи или еще кто-то донесут победителям-немцам о еврейском происхождении ее сына.

И теперь, стоя в двух метрах от такого же, как его еврейский дед, старика, Барский вдруг почувствовал, как внутри него соединились два провода, разорванные временем. На том, утонувшем в прошлом конце были его и Сони Грасс погибшие родственники: дед, мама Сони, жена дяди Левы с грудным ребенком и, следовательно, его, Барского, двоюродным братом; и толпа беженцев под огнем «мессершмиттов». А на этом — евреи-эмигранты 1978 года с такими же узлами и фибровыми чемоданами и такой же, наверно, молитвой в устах старого бухарского еврея…

— Товарищ полковник, разрешите доложить, — услышал он у себя за спиной.

Барский повернулся.

— Вы спрашивали за женщину с терьером, — сказал милиционер. — Она там, у другом конце зала. Показать?

Барский кивнул и пошел за услужливым милиционером. С ним что-то случилось, но он еще не знал что. Так чувствует себя боксер в четырнадцатом раунде, когда, казалось бы, слабый и даже мягкий удар противника вдруг ослепляет его и подгибает ему колени.

Но ведь в этом воспоминании не было никакой принципиально новой информации! Разве не упоминала мама о бомбежке? Разве Соня Грасс не рассказывала, как у нее на глазах немцы разбомбили платформу, на которой она оставила свою маму, дедушку и тетю, жену дяди Левы, с ребенком, и как ее саму контузило взрывной волной? Так почему это воспоминание, этот раскачивающийся библейский старик в бухарском халате, подействовал на него, как нокаут? Барский не знал этого, он лишь слышал, как его внутренний рефери кричал ему: «Тайм аут! Тайм аут!» — и требовал сойти с ринга хотя бы на время, выйти на улицу и вдохнуть полной грудью свежий морозный воздух белорусской ночи.

Но молоденький милиционер, не оглядываясь, вел Барского куда-то в глубину вокзала, и у него не было ни сил, ни воли отстать от него, свернуть в сторону. Так пришли они к кассовому залу, тоже полутемному и забитому спящими вповалку эмигрантами. И там, в самом дальнем и темном углу, Барский увидел Анну. Сидя на низком узком подоконнике, она дремала, держа в коленях тяжелую голову своего спящего эрдельтерьера.

— Вот, — не столько сказал, сколько хотел сказать милиционер, но Барский пресек его упредительным жестом и еще одним жестом велел убираться прочь. А сам остался в нескольких шагах от Анны и стоял так, не двигаясь и только глядя на нее, женщину своей жизни. С изумлением и страхом, он вдруг ощутил, что в душе его уже нет ни жажды мести, ни похоти, ни даже ревности. А только любовь — усталая, густая и с привкусом томительной горечи, как у лучших марок старых коньяков. В такую любовь страшно войти взрослому человеку, но и не войти — нельзя…