Наум Ним - Юби - роман

На глазах у собравшейся толпы Данька с легкостью подтянулся десять раз и снова опустился на плечи Угучу, отыскивая глазами Махана. Того нигде не было – слинял с ловкостью фокусника.

– Давай, кто быстрей! – предложил подошедший Йеф то ли сияющему Даньке, то ли задумчивому Угучу, а вернее – кентавру Дим-Дану. – Стометровка по дорожке, – уточнил условия Йеф.

У него не было никаких шансов, и почти все школьники, вывалившие на улицу в ожидании завтрака, приветствовали победителя громогласными «ура», сквозь которое пошел пробиваться сначала одиночно, а потом все более дружным ором: «Салабона на щит».

– Нет-нет, я этого слышать не должен, – замахал руками Йеф. – Домой-домой!..

Кентавр и Йеф шли рядом, и Йеф, слегка наклонив голову, шептал Угучу какие-то ласковые слова, щекоча ему ухо и щеку своей редкой рыжей бородкой. У дома их встретила Надежда Сергеевна, и Данька перекочевал на ее плечи, а Йеф все продолжал шептать на ухо Угучу, провожая его к столовой, где вот-вот должен был начаться завтрак. Шепот этот напоминал прощание, и Угуч затосковал всей своей дикой душой, понимая, что мечта его о жизни в семье Йефа звякнула мимо… Хотя вдруг да все обойдется и Йефа никуда не посадят. К тому же ведь есть еще теть-Оля… Не так все и плохо…

Угуч посмотрел вслед уходящему Йефу и повернул к столовой, но не успел ступить и шагу…

– Что он тебе сказал?.. – заорал ему прямо в ухо Недомерок.

«Надо было его еще поутру придушить, – подумал Угуч. – Еще на рассвете у дома Йефа. Сколько же из-за него непрыемнастей…»

И вправду, неприятности буквально завалили Угуча, будто Недомерок сдвинул своим криком лавину, которая медленно засыпает его – не шевельнуться.

Но никакая это не лавина – Угуч попросту отлежал свое неуклюжее громадное тело, неудобно свернувшись в давно уже тесной для него укрывке, обустроенной в корнях ели. Он выкарабкался из пещерки и стал на краю оврага, с наслаждением расправляясь в рост.

Какая красота открывалась отсюда! Если бы Угуч догадался влезть на стройную ель, под которой он так долго перетирал свою незадавшуюся жизнь, если бы глянул с верхушки этой ели на все вокруг – он бы обалдел в восхищении сразу и навсегда, а может быть, даже и грохнулся вниз, ломая ветки, не в силах сдержать восторг и не поспевая за ним.

Но Угучу все это по барабану…

Быть способным вздрагивать от красоты мира – это талант. Не такой уж и редкий, но, чтобы им обладать, надо как минимум иметь опыт жизни с теми, кого любишь и кто любит тебя, опыт домашней жизни. У тебя должен быть свой щенок, пусть даже и плюшевый с оторванной лапой, свои мама и папа, а на худой конец – одна мама, и тебя должны любить ни за что – просто любить, а не гладить по головке в обмен на заправленную, как положено, постель. Тогда ты вдруг начинаешь понимать, что твой щенок – очень красивый, и твоя мама тоже. Потом ты видишь, как красиво дерево у твоего дома, и лес, и речка за лесом, и весь мир, который дальше. Ты вдруг открываешь, что в этом мире живут замечательные люди… Но все это потом – когда ты успел некоторое время побыть самым любимым и самым главным в родном дому. Пусть даже и недолго…

Людям, выросшим в бездомье, все это недоступно. Они могут приспособиться (о, как они могут приспособиться!), могут ахнуть вслед другим у какого-либо дикого взморья, но все красоты мира для них никогда не станут красотой их мира (даже и купленные в полную свою собственность). Мир никогда не будет для них своим, потому что с самого детства у них никогда и ничего своего не было. Была видимость своего, была почти своя рубашка со штанами (спасибо, если без номера), была почти своя кровать и еще что-то, но не дай бог чему-то из почти твоего сломаться или порваться. Ты сразу услышишь, какая ты неблагодарная мразь, и как надрывается весь советский народ, чтобы у тебя, поганца, был сытный кусок в неблагодарной глотке… В общем, много чего услышишь, и все это почти правда – и о тебе действительно довольно неплохо заботятся, но никогда ты не очаруешься красотой мира, потому что это не твой мир, потому что у тебя никогда ничего своего не было – ни щенка с оторванной лапой, ни даже мамы, и ты никогда и никому не был самым дорогим.

Дети родом из бездомья навсегда останутся в жизни нахрапниками – ухватил и утащил, налетчиками. Им неведомо, что они и есть самое главное чудо мира, – у них нет опыта знания такого чуда, и потому из них так легко получаются опричники всякого разбора да винтики на любую резьбу…