Ирен Роздобудько - Пуговицы

После яичницы и крепкого кофе все участники акции нестройными рядами затопали в горы. А найдя удобный ракурс, так же нестройно начали располагаться для работы.

— Слушай, — шепнул Вадим Вике, устанавливая свой этюдник. — А ты не заметила — Лиса еще не произнесла ни одного слова… Или это мне показалось?

— Не помню, — отмахнулась Вика. — Она всегда мало общалась. Ей с нами, пролами, разговаривать не о чем!

Оба покосились в сторону Лисы, которая метрах в десяти от товарищей ставила этюдник.

— Да… — задумчиво произнес Вадим. — Дома ее в таком виде не узнают. Что за страшилище ты из нее сделала?

— А по-моему, очень даже хорошо! И голову мыть не надо! Между прочим, такой причесон в парикмахерской стоит гривень триста, а то и больше. А тут ей на шару достался…

— А по-моему, с ней что-то не то.

— Давай, работай, психолог! — хмыкнула Вика. — И другим не мешай. Через пару часиков инострашек привезут на экскурсию — нужно успеть что-то намалевать, вдруг купят?!

…Осеннее утро в горах — тугое разноцветное желе, прохладное и прозрачное, осязаемая масса, которую, казалось, можно держать в руках — настолько плотным и вкусным был воздух, настолько красочным и пестрым пейзаж, словно сотканный из объемных шерстяных ниток. А если отойти шагов на десять от того места, где Лиса механическими движениями расставила этюдник, и оттолкнуться от края площадки — можно взлететь. И лететь долго — минуты три — к кобальтовой ленте реки, исколотой мелкими золотыми точками. Даже глазам больно было смотреть на эти ослепительные вспышки. Река внизу тоже казалась вышитой между таких же вышитых выпуклым узором участками леса, в который время от времени вклинивались огромные каменные валуны. Лиса оставила кисть и решила, что это лучше всего «вылепливать» мастихином. Раньше она никогда не решилась бы на такое. Но сейчас, безжалостно расходуя краску, она лепила на холсте нечто несусветное. К обеду стало ясно, что это будет ее единственная картина, нарисованная здесь, — или придется ехать за новыми тюбиками в город. Услышав гонг, собирающий художников на обед, Лиса вытерла руки о джинсы, и Вика, глянув на Вадима, выразительно покрутила пальцем у виска.

По холмам уже бродили группы туристов и вчерашних гостей вернисажа. Они подходили к художникам, маячили у них за спинами, критически наблюдая за работой и сравнивая нарисованные пейзажи с оригиналом. У многих журналисты брали интервью, фотографировали, снимали на видео…

— Замечательно! — услышала Лиса за своим плечом мужской голос. Впрочем, слово прозвучало несколько иначе, с акцентом — «замье-чья-тельно». — Вы намерены («намье-рье-ны») ЭТО продать?

— Эй, Лиса! К тебе обращаются! — издали крикнула Вика, видя, что подруга никак не реагирует на приближение импозантного господина.

Девушка медленно повернулась. С лица иностранца сошла широкая фирменная улыбка.

— Простите, что помешал, — сказал он и сделал два шага назад. Несколько секунд постоял у нее за спиной. Потом решительно достал из портмоне белую пластиковую визитку. — Простите еще раз. Я бы с удовольствием посмотрел и другие ваши работы. Я хочу их купить. Вот моя визитная карточка. Пожалуйста, возьмите. Я буду в вашей стране еще год-полтора и смогу в любое время приехать к вам в мастерскую. Здесь — все мои координаты…

Лиса машинально сунула визитку в карман.

За несколько дней до окончания биеннале, ночью, я тихо вылезла из палатки. Спала я все время не раздеваясь, брать с собой мне было нечего, я помнила, что в заднем кармане уже сильно замызганных джинсов лежали остатки денег — я не знала сколько, мне это было неинтересно. Я огляделась — ночь была темной, палатки и импровизированные выставочные залы вырисовывались в темноте, как беспорядочно поставленные загоны для скота, — ни окон, ни огонька, как в городе мертвых. Мне нужно было поскорее бежать. Бежать от сопящих палаток, от запаха краски и алкоголя, от мерзких испарений из мусорных баков, расставленных по периметру лагеря. На мне была чья-то фуфайка, которую я обменяла на свою куртку. В ней мне было не так прохладно. Увязая ногами в траве, я побрела в гору, изредка оглядываясь на лагерь. Уходя все дальше, я чувствовала, что попала туда, куда надо, — втягивала воздух и различала запахи, как зверь, на наиболее крутых подъемах касалась ладонями земли и рыла ее, ощущая, что она — подвижная и живая, что в ней есть жизнь. Я могла видеть в темноте, казалось, что мои глаза светились животной желтизной. Я шла долго, без устали, до тех пор пока первые лучи осеннего солнца не пронзили кроны и не повисли среди деревьев неподвижным золотым дождем. Мне нужно было только пить — я нагнулась над ручьем у глубокой впадины, которая образовывала его основание, и увидела на дне всякую живность — улиток, пиявок, личинок стрекоз, целый подводный город. Не нарушая его спокойствия, я сделала несколько глотков. А потом просто легла под дерево и нагребла на себя опавшие листья, которых здесь было уже много.