Ирен Роздобудько - Пуговицы

— Вы что-нибудь знаете о ней?

— Если вы так интересуетесь этой художницей, вам лучше поговорить со Зденкой — это горничная. Она тогда работала на третьем этаже… А от себя могу сказать, что миссис Маклейн — настоящий ангел. Такие встречаются редко. Всегда улыбается, всегда расспросит, посочувствует… За какие-то пару дней выучила сербский. Ее здесь многие запомнили.

— Так она американка?

— Муж у нее точно оттуда. А вот она… Не уверен. Я американок видел, они — другие. Да вы со Зденкой поговорите, она сейчас как раз здесь, на том же третьем…

— Спасибо. Но еще один вопрос: вы ведь, должно быть, записываете адреса постояльцев?…

— Да. Если вас интересует ее адрес — я поищу визитку. Кажется, она оставляла. — И администратор начал долго и утомительно рыться в ящике бюро. Я смотрел на него, как на фокусника в цирке. Казалось, что еще секунда — и он вытащит что-то очень мне знакомое — ленточку, заколку, записку… Но он протянул мне небольшую картонную карточку, на которой английскими буквами было выведено незнакомое имя и адрес электронной почты.

Я поблагодарил и, следуя его указаниям, поднялся на третий этаж, разыскал комнату для горничных. Там действительно сидела полнотелая брюнетка в кружевном кокетливом фартучке, звали ее Зденка… Едва я сказал, что от нее хочу, Зденка, округлив глаза, рассыпалась в дифирамбах этой Энжи Маклейн и, конечно же, сразу признала ее на фотографии.

— У меня есть точно такая! — сказала она. — Энжи мне ее подарила по моей просьбе. Вообще-то нам не велено вступать в разговоры с гостями, но Энжи… Она такая… Вы не представляете! Мой сын, Цэка, — сорванец еще тот, я вам скажу! — в тот год напросился в музыкальный класс. Он просто поведен на музыке, а скрипки-то у нас не было. Стоит она дорого — мне не под силу. Я просто случайно (не подумайте ничего такого — я не просила!) сказала об этом, так миссис Маклейн лично повела его в магазин и выбрала самую хорошую скрипочку. Я так плакала тогда. Я ведь Цэку, негодяя эдакого, сама воспитываю — уже с ног сбилась. Думала, пропащий мальчишка, а она ему — скрипочку! И, знаете, он сейчас самый лучший ученик в классе. Вот недавно концерт давали в самой Подгорице! — Глаза Зденки наполнились слезами, она достала платок, вытерла их и снова заговорила. — Я теперь как услышу, как он играет, — так мне сразу голосок миссис Маклейн и представляется. Недаром у нее имя такое — Энжи, ангел то есть…

Я закашлялся. Зденка со знанием дела постучала мне по спине.

— Что еще пан хотел услышать? Пан знает Энжи? Если знает — скажите ей, что Зденка за нее Бога молит.

— Нет… — охрипшим голосом сказал я. — Я не знаю Энжи…

Я поблагодарил, попрощался. В холле кивнул администратору, бросил последний взгляд на картину… И быстро вышел на шоссе. Завтра утром у меня самолет. Нужно вернуться в Котор, собрать вещи… Всю дорогу я держал картонную визитку в руке, подносил к глазам, читал чужое имя, чужой адрес, написанные на чужом языке. «Энжи Маклейн». Абсурд какой-то. Энжи — «ангел». Может, все-таки — Анжелика? Но ведь она так не любила это имя!

Я отбросил все слезливые формулировки и рассуждения типа «не может быть!». Сейчас мне было не до восклицаний. Мне нужно было собраться с мыслями и выяснить все до конца. И все-таки… И все-таки — не может быть!

На следующий день около пяти вечера я уже открывал дверь своей квартиры. Есть мне не хотелось. Хорошо, что в доме оставалась банка хорошего кофе. Я выложил на стол визитку и фотографию и снова, как баран, уставился на них. Как это все могло произойти? Почему? Я ведь хорошо знал Лику — она не могла просто сбежать. Тем более — с каким-то мужчиной, пусть он даже и иностранец. Все это было из области фантастики.

Потом мои мысли заработали и в другом направлении, и это было еще больнее. Как странно: совершенно случайные, посторонние люди запомнили ее, отзывались как о какой-нибудь «матери Терезе»… Почему же я ничего не замечал? Нет, конечно, я умилялся ее отзывчивости, наивности. Но чаще всего это меня раздражало… Теперь я готов был застонать. Рядом со мной жила уникальная женщина, она меня выбрала для своей такой преданной и тихой любви. Я бы мог быть с ней счастлив и спокоен. Я впивался глазами в фотографию и отчетливо видел еще и другое: она была необычайно хороша, сексуальна, притягательна. Я вспомнил каждую деталь из нашей прошлой жизни и все больше убеждался, что Лика — теперь уже совершенно недосягаемая, непонятная, пропавшая — это то, что я искал всю жизнь. Что же все-таки произошло?