Ирен Роздобудько - Пуговицы

Работали мы до полудня. Когда я оглянулась на сад, увидела, что в нем больше нет красок — мы раздели его догола. В нем поселилась осень.

Огород на противоположной стороне от сада был уже приведен в порядок, и только на его краю маячила одинокая айва. Я указала на нее пальцем, но бабушка махнула рукой:

— Пусть еще постоит. Айва может стоять до ноября, ничего с ней не случится.

Когда мы зашли в дом на обед, мне показалось, что я попала в рай: везде — в тазах, на полу, на подоконниках — алели, желтели, синели огоньки фруктов, голова кружилась от их запаха.

— Сейчас я пойду в сельпо за хлебом, — сказала старушка, — а ты отдохни пока. Видно, что работать ты не привыкла. Да и ни к чему тебе по селу шастать — у нас тут везде уши и глаза. Еще скажут, что я наймычку взяла…

Она, кажется, совсем не устала. Поправила косынку, повязала сверху платок и быстро пошла вниз, к дороге, ведущей в центр села.

Я осталась одна, села на маленькой кухне на табурет у стола и уставилась на айву. Дерево стояло почти без листьев, зато на каждой, даже самой маленькой ветке висела желтая «лампочка». Легкий ветер вздымал занавеску, висящую над незапертой дверью, в нее, чем-то громко возмущаясь, заглянула большая рыжая курица, котенок прыгнул мне на колени и, отчаянно ворча, принялся тыкаться в руки, настойчиво требуя ласки. На плите, вполне современной, но оснащенной большим газовым баллоном, что-то кипело в кастрюле — может быть, подружка той рыжей курицы… Я подумала: «Ай-ва…»

Я еще не понимала (о, до этого было еще очень далеко!), что какой-то новый, неведомый ранее смысл может войти в жизнь только оттого, что ты наблюдаешь за садом. Просто изо дня в день смотришь за окно на деревья. Никогда я еще не видела, как на смену одному времени года приходит другое. А здесь, в этом маленьком селении, оторванном от большого мира, впервые увидела чудо. Еще вчера в саду было лето, отягощенное плодами и густыми мазками красок, сегодня он стоял вычищенный, как операционная или зал перед балом, а назавтра, открыв глаза, я отчетливо увидела, как в это гулкое пространство вошла зима. Она была едва заметна — легкая полупрозрачная тень мелькнула среди обнаженных деревьев. Но этого было достаточно, чтобы почувствовать ее дыхание. Впереди еще маячил долгий период межсезонья, но, клянусь, три времени года, как в кино, прошлись за окном моей веранды. Увидела бы я их раньше? Заметила бы?

Что- то случилось не только с моими слухом, голосом, обонянием и осязанием, но и со зрением. Людская речь и вообще любые виды коммуникации стали для меня непонятны, зато обострилось восприятие того, на что раньше не обращала внимания. Смысл этих коммуникаций был потерян. Смысл — блуждающий огонек. Загорается так же неожиданно, как и гаснет. Когда он горит, мы готовы двигаться, радоваться, жизнь кажется наполненной. Когда он гаснет, все угасает вместе с ним. На первое место выходят только физиологические потребности организма. Жить становится легче. И… страшнее. Этот период темноты и бессмыслицы может перерасти в безумие или беспредел. И если он затягивается, человек деградирует или же становится циником. Нищий циник — готовый преступник. Богатый — механизм для удовлетворения физиологических потребностей.

Но мне повезло: я была на природе, а она всегда полноценна.

Старушка поднимала меня в шесть. Целый день мы что-то делали вместе, работы всегда хватало. Вечером полчаса проводили, сидя у порога (тут я должна заметить, что видела, как во двор входила ночь), и я уходила спать. Старушка моя еще включала старенький черно-белый телевизор у себя в комнате, и до меня доносились мексиканские мелодии. Время исчезло. Прошлое висело над моей головой, как чугунный шар на тонкой нитке, но она почему-то не рвалась. Если бы оборвалась — шар раздавил бы меня. Но он висел. Очевидно, я должна была жить…

Дом, приютивший меня, находился выше других. В селении жили в основном старики, подняться наверх в гости или по делу к моей хозяйке для них было нелегко. Поэтому первого нового человека я увидела не скоро. Раз в месяц к старушке приходила ее подруга с другого конца села — такая же проворная, сгорбленная и очень говорливая. Это была банщица Мироновна.

Увидев меня впервые (я не успела юркнуть на веранду), она всплеснула руками:

— Господи помилуй! Это что за негра такая? Да она же грязная, как смертный грех!

— Да вот, приблудилась ко мне на днях, — пояснила хозяйка. — Бог ее знает откуда. Из лесу пришла.