Ирен Роздобудько - Пуговицы

Очевидно, я спала целый день. А к вечеру снова двинулась в путь. Если бы сейчас кто-то спросил меня, куда я шла, не смогла бы ответить на этот вопрос. Шла в гору, спускалась в долину и снова поднималась. Здесь мне не было страшно, как там, внизу…

Осень висела в пространстве, как легкий батистовый платок, — иногда ветер вздымал его, и на долю секунды в цветистой природе возникала картина надвигающихся, еле заметных заморозков.

Как оказалась у небольшого, разбросанного по горам, как колода карт, села, не помню. Вид домов, улиц, покосившегося магазина с вывеской «Сельпо» вызвал что-то похожее на зубную боль. Но я уже чувствовала, что нужно поесть, желудок поднывал от лесных ягод. Нужно было где-нибудь остановиться.

Дома находились на большом расстоянии друг от друга и не были огорожены. Я подошла к самому дальнему и, прислонившись к стене какого-то строения (наверное, это был хлев или курятник), сползла по ней на землю и замерла, опираясь головой о теплую побеленную поверхность. Закрыла глаза, чувствуя, как солнечное тепло омывает лицо — будто окунула его в воду с теплой водой. Ноги мои гудели. И все внутри вибрировало, будто бы я долго шла по канату…

Тогда я не могла думать. И это было странное, я бы сказала — облегчительное, состояние. Человеческую речь я воспринимала как неорганизованный поток звуков, зато любое дуновение природы — будь то шум ручья, шелест листьев, пение птиц, таинственный рокот леса и гор — было для меня расшифрованным и понятным. Мною двигали только инстинкты, и исполнять их волю оказалось очень приятно. Спать, пить, есть, дышать, идти, сидеть и впитывать солнце, снова идти… Обоняние и осязание заменили мне мысли. Ибо мысли могли меня убить. Я задремала, но очень чутко, по-звериному. Ухо мое превратилось в локатор. Казалось, я слышала, как на другом конце села жужжит настырная осенняя муха. Было, наверное, около шести часов утра.

Я почувствовала, как где-то в глубине дома скрипнула кровать, заскрипели половицы, зашаркали ноги по деревянному полу. Через несколько минут надо мной стояла старушка, одетая в длинную темно-синюю юбку с мелким красным горошком по подолу, из-под серого пухового платка белела легкая косынка, аккуратно подвернутая у висков. Старушка стояла, сцепив руки на животе, и несколько минут с удивлением смотрела на меня.

— Кто ты есть? — наконец сказала она. — Не пойму, хлопец ты или девка?

От человеческой речи на меня навалилась страшная усталость, язык налился свинцом.

— Где ж ты ходило? — снова спросила старушка, разглядывая мою одежду. — Есть хочешь?

Она вытащила из кармана передника белое круглое яйцо и протянула мне. Яйцо было теплым. Я схватила его и, раздавив в ладонях, жадно съела, вылизывая осколки скорлупы. Если бы даже оно упало, я бы смогла слизать его с земли, как это делают кошки или собаки…

— Ой, Господи! — всплеснула руками бабушка и снова сочувственно уставилась на меня. — Куда ж ты идешь? Дом у тебя есть? Ну что ты так смотришь? Нету дома? Ты сирота? Что ж с тобой делать? Вон, все на тебе рваное… Листья в голове… Вот беда. Что с тобой делать?

Я смотрела на нее преданным взглядом. После съеденного сырого яйца мне по-настоящему захотелось есть. На еду нужно заработать, смутно помнила я. Я увидала во дворе пустое ведро. В ведрах носят воду, это я тоже помнила. Колодец стоял метрах в ста от дома. Я встала, взяла ведро и показала пальцем на колодец, а потом снова на двор, чтобы бабушка не подумала, что я хочу украсть ведро.

Я еще никогда не носила воду из колодца, но, повинуясь все тому же инстинкту, все сделала правильно: спустила ведро вниз, поболтала им в воде, а потом долго — целую вечность — крутила ручку, пока оно не показалось у поверхности. Не выдержав, жадно припала к воде и, кажется, выпила так много, что мне снова пришлось спустить ведро вниз.

Разбросанные в увядающей пестрой зелени дома глазели на меня. В этом я была уверена. Даже заметила, что в нескольких окнах дернулись занавески.

Ведро, наполненное водой, оказалось очень тяжелым. Я еле дотащила его до двора.

Старушка уже сидела на пороге и лущила кукурузные початки. Рядом стоял большой казан с бураками. Из одного, как из мертвого тела, торчал острый кухонный нож.

— Спасибо, дитино, — сказала старушка и кивнула на казан. — Вот еще нужно бурак нарезать для свиней. Сама ничего не успеваю… Ой, да можно ль тебе нож доверить? Кто тебя знает…

Я вытащила нож из бурака и начала нарезать его большими кусками в стоящую рядом корзину.