Канта Ибрагимов - Стигал

– Где вы? Вашу мать!

– Я здесь, – как из-под земли появился перед ним Зеба. До этого они по жизни не встречались, лишь пересекались их интересы. Но Парас сразу узнал Зебу, хоть и темно было, хоть и отрастил тот бороду, и его буквально парализовало, лишь одно он смог – еще раз попытался обреченным голосом позвать братков.

– А они отдыхают в овраге, – подсказал Зеба. – Вот, свои дуры мне передали… А ты, мразь, всюду мразь. Что? Раз проиграл – замочить задумал?

– Зеба, пощади, прости!

– Это в руках Бога. А за брата моего также ответишь…

– Неизвестно, – продолжал свой рассказ Алексей Николаевич, – «оперировал» Зеба сам или кто ему помогал? Но был слух, что Зеба заставил Параса самого отрезать свое достоинство и на вкус попробовать, и в тот же момент добил его… В таком состоянии и нашли Параса через пару дней. А брата Параса и его братков Зеба вроде бы отпустил, чтобы карточный долг вернули. Вернули или нет – тоже неизвестно. Известно лишь то, что брат Параса через сутки повесился. А может, помогли ему… В те же дни в Благовещенске ограбили банк и местный музей. Награбленное и всю банду не нашли – похитители через Амур бежали в Китай и далее. А вот главарь попался, точнее, Зеба сдался сам. По этому поводу ходило много слухов. Дело в том, что Зеба был суров, но справедлив, и он в обиду просто так никого не давал. А в сталинские времена в зоны безвинно попадало очень много интеллигентных и влиятельных людей, которым в неволе было совсем несносно – над ними все пытались поиздеваться, но Зеба их в обиду не давал. И, конечно, не все, но многие из них, выйдя на волю, вновь обретали общественно-государственный вес и статус, и при этом Зебу не забывали. Так что, наверняка, то, что Зеба попал в Благовещенск, его побег и дальнейшее, в том числе и банк с музеем, совершалось не без помощи извне и предварительного сговора. Но было условие – Зеба обязательно вернется по месту «прописки», и он вернулся. И вновь был суд, и никакие друзья не могли помочь – все на Зебу «повесили», и ему дали вышку. В те времена расстреливали очень уж скоро. А вот с Зебой почему-то тянули. И даже был слух, что с воли к камере Зебы рыли подкоп – это обнаружили. Зебу перевели в другое место, и казалось, расстрела не миновать, но тут вмешалась политика: Сталин умер, а потом хрущевская оттепель, и Зеба попал под амнистию: вместо вышки получил максимальный срок – двадцать пять лет лагерей.

Куда только Зебу не бросали – и на север, и на юг, и туда, где бунт и беспорядки, где воры обнаглели, и туда, где трудовой порыв нужен и просто план горит… И везде Зеба справлялся, везде наводил жесткий и строгий порядок, основанный на той справедливости, которая возможна была в системе ГУЛАГа, в системе советского строя безбожия и раболепия. С годами авторитет, влияние и известность Зебы так укрепились и возросли, что, казалось, подай он команду – все бы зоны одновременно восстали и взбунтовались.

Такой авторитет стал опасен. Зебу, в назидание всем, надо было «приструнить», даже «опустить», чтобы всем остальным было неповадно. К тому же Зеба и сам в чем-то виноват. Например, в начале 1957 года, когда вышел Указ Хрущёва о возвращении всех репрессированных народов, в том числе и чеченцев, на Родину, на Кавказ, Зеба издал свой указ – один день все кавказцы празднуют, гуляют, отдыхают, как это только возможно в условиях зоны. Конечно, не один день и по-разному, но почти во всех зонах этот указ так или иначе, да был исполнен. А система такое простить не могла, и вот Зебу этапировали в самую страшную «красную» зону, где начальником полковник Демчук.

Демчук – ровесник Октябрьского переворота, выкормыш большевистской революции и ее «лучших» традиций. Он повторил подвиг Павлика Морозова. Неизвестно, почему, может, как спортсмена, а он боксер-тяжеловес, призер первенства РСФСР, его на фронт не взяли, и он был вроде как тайный агент НКВД по поиску шпионов, дезертиров, саботажников и просто врагов. И он такого врага нашел – его отец-фронтовик после ранения и госпиталя без увольнительной на пару дней пришел домой. Демчук-младший сдал отца. Об этом гражданском подвиге писали газеты, говорили по радио, а Демчук получил звание капитана и был отправлен к линии фронта. Правда, он и тогда не воевал, был в отряде СМЕРШ. Многих он загубил, многих уничтожил. Был крайне жестоким и бессердечным. За это к концу войны он имел много орденов и медалей, стал подполковником и даже был представлен к званию Героя. Но не получил его, а когда война закончилась, ему кто-то отомстил – написал анонимку: мол, Демчук – английский шпион. Конечно же, был суд, самый справедливый и гуманный советский суд, и разбираться некогда, и так все понятно – раз предал отца, то и Родину продал, к тому же этой Родине такая здоровая рабская сила нужна – надо восстанавливать разруху. Ему дали десять лет. Демчук отсидел шесть – по амнистии в 1953 году вышел. Подсуетился, нашел старые статьи про себя, в том числе и в газете «Правда». Его полностью реабилитировали, восстановили в звании, вновь взяли в органы, и теперь он один из лучших начальников колоний, потому что лично имеет опыт тюрьмы. Эти годы отсидки – самые тяжелые годы в его жизни, и он, с одной стороны, мстит всем, всех ненавидит, с другой, пытается наверстать упущенное – теперь наслаждается жизнью. У Демчука в фаворе тот, кто ему платит, кто перед ним лизоблюдствует. Любое свободомыслие он пресекает. Здесь он начальник, барин, хозяин – вкусно и хорошо ест, с девками развлекается, ну и тело свое в форме держит. Для этого он прямо посередине колонии, чтобы все видели и даже аплодировали – он это очень любит, построил добротный ринг. Правда, вокруг колючая проволока, вдруг соперник от его ударов побежит. А удар у него мощный, отработанный. И рост под два метра, и вес сто тридцать кило. К некой чести Демчука, он вызывал на ринг более-менее здоровых (хилых он просто в карцере избивал). Любил поиздеваться над людьми служивыми и так называемой интеллигенцией. Особо жестоко относился к своим бывшим коллегам, чекистам и ментам, попавшим в его зону. И самое интересное, порою на спарринг он вызывал и своих подчиненных и бил, не жалея, за любую провинность и в назидание.