Елена Колина - Питерская принцесса

Как маятник, Маша металась между горем и любовью. Поделать ничего было нельзя. От нее ничего больше не зависело! Если Антон ее любит, придет. Если не приходит, значит, конец. Раньше можно было немножко выпрашивать его любовь, немножко унижаться, немножко стараться. Раньше, но не теперь. Слишком четкая, не оставляющая пространства для различных ходов получилась ситуация.

Маша приняла решение – выгнать его... если он все-таки придет. Так и сказать: мол, ты меня предал, ты мне больше не нужен... Она не превратилась внезапно в ужасно гордую юную девицу. Желание увидеть Антона, прикоснуться к нему полыхало в ней с той же силой, что и прежде. Но, пытаясь выбраться наружу, бедное ее желание безуспешно утыкалось грустной мордочкой в прутья клетки. Не пришел, предал.

Как будто шкурка наждака

Твоя небритая щека.

Потрусь своей щекой слегка —

И след останется на коже,

На язычок огня похожий,

Ужаливший исподтишка.

Маша посмотрела на него так, словно она больше не Маша, а больной пылающий комок. Вот тут-то и раздался звонок. Пришел!

– А... почему... а куда ты... – пробормотала Маша в дверях.

«Почему я, даже на грошик, не чувствую счастья? Бабушка говорила – перенервничала. А я что, переждала, что ли?»

До сорокового дня Сергея Ивановича ни на минуту не оставляли одного. Раевские, Костя, близкие и неблизкие друзья, особо приближенные к дому ученики и коллеги дежурили возле Деда сменным караулом, словно не в меру хлопотливые родители возле капризного младенца. Дед запирался в своем кабинете. Сама мысль, что Сергей Иванович, суховатый «тиран и сумасброд», может с собой что-нибудь сотворить, казалась вздорной и кощунственной и, кроме того, просто глупой. Прислушивались, конечно, на всякий случай, но причина была не в этом. Просто Юрию Сергеевичу, а за ним и всем остальным так казалось правильно. Чтобы Дед не был в пустом доме один. Чтобы Берта Семеновна... Что Берта Семеновна?.. Не была одна.

– Мама не будет дома одна, – заявил Юрий Сергеевич. – Пока не будет.

Никто не удивился и не переспросил: «Пока что?» Так, значит, так.

Юрий Сергеевич недоуменно пожал бы плечами, услышав, что он действует в полном соответствии с духом, если не с буквой православия. Православие утверждает, что душа умершего до сорокового дня не покидает землю и обретается в едином пространстве с живыми. Проверяет, как они любят его, покинувшего землю. Юрий Сергеевич не был хоть сколько-нибудь религиозен, никогда не размышлял в терминах «душа», «сороковой день». Просто так было надо.

Делились на две компании. «Взрослые», Раевские, Аллочка и Любинские, каждый на своем привычном месте, располагались в гостиной, «дети» на кухне. Маша курсировала между кухней и гостиной. Поздно вечером Раевские уходили к себе, остальные разъезжались по домам. Маша оставалась ночевать. Утром приходили по очереди, днем, если требовалось, отвозили Деда на кафедру или на ученый совет, а вечером опять собирались вместе. Затем расходились, Маша оставалась ночевать...

Дед часами из кабинета не выходил, а в большой, заставленной шкафами и шкафчиками, завешанной картинками и полочками профессорской квартире из вечера в вечер собирались друзья. Дед в кабинете, а они в гостиной – в засаде. Вдруг Дед выйдет, и можно будет что-либо для него сделать. Пойдет в туалет, например, а по дороге можно его поймать, посмотреть преданно, накормить, подскочить и робко к плечу прикоснуться, погладить.

Дед на заигрывания не реагировал, даже слегка палкой отмахивался, мол, подите все отсюда. Кроме Машеньки, конечно. Но чем-то эти собрания, очевидно, были Сергею Ивановичу приятны, иначе бы выгнал и на приличия не посмотрел.

Им всем жаль было его ужасно, невыносимо, до слез. Призрачно худой, руки и ноги болтаются внутри костюма, как у плохо склеенного бумажного человечка... Сергей Иванович следовал из кабинета в туалет в черном костюме, перемещался как-то по-новому странно, слегка выбрасывая вперед левую ногу, стучал палкой вдоль стены. Им казалось, сердито стучал. Они виновато замирали, боялись взглянуть на него.

– Не вынесет! Уйдет вслед за ней! – шептала Аллочка. – Без Берты Семеновны ему не жить!