Елена Колина - Питерская принцесса

Смерть Берты Семеновны словно разжала кулак. Горохом посыпавшиеся события всего за полгода взорвали тишайшую академическую солидность устоявшейся жизни. Словно в плохом кино, где, опасаясь не удержать публику, режиссер истерически хватает зрителя за руку – постой, у меня еще для тебя кое-что есть: и драма, и убийство, и грабители в черных масках, и любовная коллизия, а еще будет очень смешно, не уходи! Так старается впихнуть все человеческие страсти в один флакон, что выходит сплошное смешение жанров. Оказывается, в жизни так бывает. Как в плохом кино.

Уже через час после того, как увезли Берту Семеновну, Костя и остальные появились у Раевских с быстротой чертей, вылезших из табакерки. Аллочка в черном коротковатом платье, в котором хоронила мужа, Наташа с черным бантом в волосах. Аркадия Васильевна с полной сумкой лекарств и Ниной на подхвате. Дружеский десант Любинских. Во главе десанта мрачно выставивший подбородок, по-деловому настроенный Володя, Зина с необычно притихшим Гариком. Боба, за рекордные двадцать минут сгонявший Машиным посланцем в Муху и обратно на Зверинскую. Боба Машину плачущую записку Антону отдал и больше от Маши не отходил. Молчаливо сопровождал ее даже в туалет, как печальный нелепый пес.

Маша принялась ждать Антона с раннего утра следующего дня. Он же понимает, что в такое страшное время позволительно прийти как угодно рано! В четыре утра, в пять – слишком уж рано, а вот к шести утра – в самый раз, уже можно ждать. Антон должен быть с ней рядом. Как самый близкий человек.

Вы когда-нибудь ждали? Нет, не просто ждали, а ждали? Антон пропал. Не позвонил. Не пришел. Все. Что тут писать-рассказывать?! Черный цвет не станет розовым, как ни закрашивай.

Сама Маша не могла сделать ни первого шага, ни второго. Никакого. Ждала, как плачущий щенок на привязи.

От неистового ночного искушения набрать телефонный номер она была избавлена. Звонить некуда, у Антона нет телефона. Маша не знала, где он живет, не бывала у него никогда. Нет, ну оставалась Муха, конечно. Но прийти сейчас в мухинское шальное веселье невозможно. Да и что скажешь, поймав его в мастерской или в курилке: «А-а, привет, ты не забыл, что у меня Бабушка умерла? Похороны в пятницу, в одиннадцать. Да, и кстати, ты обещал на мне жениться!»

Какая разница, почему он не приходит – предал, испугался, не решился... Предательство оно и есть предательство...

Маше казалось, будто она горюет больше из-за его предательства, чем от... того, что с Бабушкой случилось. Она сама ощущала это свое страстное ожидание как ужасное, из-за угла, коварство, словно ты в первом классе и разлетелась к своей лучшей подруге, а она, внезапно и без всяких объяснений, уже не твоя лучшая подруга, а совсем другой девочки. А к Берте Семеновне Маша испытывала странное, требовательное чувство, очень схожее с обидой на нее как на живую – что такое, почему умерла?! Мы так не договаривались, чтобы умирать! Бабушка ведь всегда обо всем думала заранее! Внезапно, вероломно бросить всех!

На похоронах Маша мелкими нервными движениями вертела головой в разные стороны, пристально высматривая Антона в огромной толпе. Кажется, там мелькнул кто-то – высокий, черноволосый!.. Нет, опять не он!

Антон появился через две недели после похорон. За это время из Маши непрерывным потоком лились стихи. Она что-то бормотала с отсутствующим видом, записывала и тут же выбрасывала смятые листочки на пол. А Боба, который за эти дни выходил от Раевских пять раз – два раза по своим книжным делам и три раза в угловой гастроном, – подбирал и разглаживал.

Суета сует. Суета.

Больше в жизни нет ни черта.

Суета сует. Круговерть.

Даже некогда умереть.

Даже некогда поскучать,

В кресло сесть, ногой покачать,

Посмотреть немое кино,

Пролистать лениво роман

И сквозь полуявь-полусон

Слушать, как звонит телефон.

Этот вечер, этот обман,

Этот тихий рай, тихий ад.

Я хочу вернуться назад!

Дайте пропуск, дайте билет,

Чтоб попасть в суету сует!

В суету сует, в круговерть,

Где мне некогда умереть.

– Машка, ты с ума сошла, такое выбросить! Это же гениально! – возмущался он, поглаживая листочек пухлыми, почти женскими пальцами.