Елена Колина - Питерская принцесса

Мелкими движениями, словно вдевала и вытаскивала обратно нитку из тонкого игольного ушка, Наташа рвала Бобин дневник. Смела обрывки в совок, тщательно оглядела пол, позвонила матери: – У меня все в порядке. Нет, я не приеду. Нет, я не скучаю одна...

Устал, и ноги, кажется, мокрые, правый ботинок точно хлюпает. Осточертело шататься по городу. Январь... А какой в Питере в этом году январь? Уж лучше мороз, чем вот так. Воздух как серая вата. Сверху грязь капает, внизу грязь хлюпает, вокруг кружит и вьется. А если это твой пятый курс и пятый январь? Веселье растеклось грязными лужами. Устал. Антон шел от метро «Горьковская» по проспекту Максима Горького, отсюда они с Машей сворачивали на Зверинскую, к Нине. Кстати... Нинка-свининка! Сто лет ее не видел!.. А что, это мысль!

– Маша особенная. Я не понимаю, как можно было ее бросить... – вздохнула Нина.

Только бабы бесконечно мусолят свои чувства. Нинина комната навела на дурацкие воспоминания, вот и разговорился, как последний идиот!

– Она была особенная, да... Только у них все по-другому. Вот, например, когда ее бабушка умерла, откуда я мог знать, что мне надо прийти? Я, честное слово, думал, неприлично, надо подождать...

– Машка в кино снималась, рисует, стихи пишет! Она ужасно талантливая!

– Да, она была талантливая.

– Машка такая красивая, правда?

– Да, она была... ничего... красивая... Только обижалась все время и вообще...

Антон не мог объяснить, что «вообще», но это было совершенно определенное «вообще». Маша про него толком ничего и не знала. Не хотела знать. Например, откуда он, Антон, такой завлекательно чернявый, посреди питерских светло-серых юношей? Разве он мог рассказать? Вот она, его семья, в поселке Волосово проживает, улица Ленина, дом пять, от большой лужи направо. В трехкомнатной квартире. В одной комнате, проходной, спит отец армянин, бывший красавец, бывший художник. Мать с ним двадцать лет в разводе и двадцать лет не разговаривает. Антон спит здесь, с отцом. В другой комнате сестра с мужем и сыном. В третьей мама с внучкой. Мать с отцом ненавидят друг друга, что мать ни скажет, он ей: «А ты молчи, тебя не спрашивают».

– Машка тебя любит, и ты ее любишь! Ей напиши обязательно, она мне адрес пришлет, и я тебе сразу дам! – уговаривала Нина, розовая, кругленькая, домашняя.

– Напишу. Что я хороший. Калом бур, зато телом бел.

Нина засмеялась.

– Хочешь я тебе спою из «Жестокого романса»?

– А напоследок я схожу-у-у, – дурашливо затянул Антон.

...И мама эта... такая уютная, своя. Не то что те... он вдруг подумал странно чужой пошлой фразой «хороша Маша, да не наша».

Приятно улыбаясь, Аллочка быстренько махнула Антону рукой – пересядь, подвинься... И, приговаривая: «Дорогую гостью – на почетное место», пересадила Машу к Бобе.

Скосив глаза, Маша принялась разглядывать Бобу. На нем нарисованы деньги, подумала она. Так же явственно, как президент Франклин на стодолларовой банкноте. И даже немыслимое сочетание – пиджак серый в полосочку и брюки в мелкую зеленоватую клеточку – невозмутимо сообщало: деньги. Именно так, без истерики, со спокойным достоинством – деньги.

Вежливое молчание за столом прорывалось короткими нерешительными смешками, междометиями, незначащими фразочками. И, даже не пытаясь превратиться в общую беседу, тут же повисало вновь.

– Над столом сгустилось напряженное молчание, – интригующим голосом сказочника из детской радиопостановки произнесла Маша.

Она уже немного сомневалась в правильности собственного мелодраматического появления. Но неужели нельзя, ничего не выясняя, протянуть мизинчик – мирись, мирись и больше не дерись, и чтобы все опять ее любили!

Все, кроме Бобы, кротко улыбнулись. Он в детстве, бывало, вдруг надувался и молчал, вспомнила Маша и чуть не сказала вслух, как когда-то Бабушка: «Боба, нечем дышать, ты намолчал полную комнату злобы».

Какое-то Маша чувствовала вокруг себя шевеление – словно все, даже по-честному радостная Нина и незнакомая... как ее зовут... Рита, внутренне потягивались, пытаясь размять затекшие руки, разгладить сморщенные лица. Долгие проводы, короткие встречи, лишние слезы, смутные сожаления, былых возлюбленных на свете нет, в одну реку дважды... и тому подобная невнятица чувств витала в воздухе.

О чем говорить, если нечего говорить, вспомнилось Маше детское присловье. Приятельница, с которой Маша дома, в Америке, перезванивалась ровно в девять каждый вечер, однажды оказалась отключена от связи с Машей на неделю. Маша томилась, скучала по привычному обговариванию мелких жизненных подробностей, и вечерами, ближе к девяти, ощущение у нее было такое, будто она не доделала чего-то необходимого для правильного завершения дня, например не почистила перед сном зубы. Через неделю, когда приятельница наконец позвонила, весь положенный десятиминутный разговор Маша изнывала, запиналась и не знала, о чем говорить. Потому что у каждого общения есть свой привычный ритм.