Солнечный свет померк. Никогда не забуду перепуганную Маргарет, срывавшую с себя живой студенистый шлем. Тварь запуталась в волосах. Светящиеся щупальца обхватили голову и просочились в череп. Крики Маргарет были ужасны. Залитая кровью, она отчаянным усилием отшвырнула тварь в пролом и упала в обморок на краю. Воцарилась полнейшая тишина.
Мы возобновили наши прогулки по пляжам, но в Маргарет произошла перемена. Конечно, ее потрясло, что одежда была запятнана кровью, а ран на лице и теле не оказалось. Несколько царапин на голове не могли объяснить столь обильного кровотечения. Я рассказал, что на нее набросилась птица, которую вспугнул шум обвалившихся камней. Я не стал говорить о призрачной твари и странных щупальцах, свитых из света и проникших в ее череп.
До конца нашего отдыха Маргарет пребывала в задумчивости. Мы больше не вели беззаботных бесед. Я начал замечать в ней то, что могу назвать лишь чувственным интересом ко мне, который она упорно стремилась удовлетворить. Один раз эта увлеченность проявилась, когда Маргарет игриво напала на меня и прокусила мне мочку левого уха. Я встревожился — не из-за боли, и не оттого, что Маргарет проявляла чувства, которых на самом деле явно не испытывала, а потому, что прокусила она ту самую мочку, из которой я давал ей кровь для контакта с Аврид. Кровь текла на удивление сильно, что, без сомнения, было связано с моим прежним донорством.
5
В последний день нашего пребывания в Уэльсе Маргарет наотрез отказалась выходить из дома. Я сидел в саду, читая документы о семействе Вайрдов: я вплотную занялся ими впервые после того, как начал исследовать эту тему.
К вечеру Маргарет сделалась очень беспокойной и убедила меня вернуться в дом. Я был раздражен оборотом, который приняли события, и твердо решил по возвращению в Лондон обратиться к другому медиуму. Но до нашего отъезда я решил уступать ей во всем, как обычно потакают человеку с причудами. Однако стоило мне оказаться в полумраке комнаты, которую она выбрала для своей спальни, у меня не осталось сомнений, что продолжение наших отношений неизбежно. Только она одна могла помочь мне установить контакт с моими предками по линии Вайрдов.
Маргарет почти постоянно пребывала в странной полудреме. Дядя Фин сказал бы, что она «попала в двам» — шотландская идиома, у которой нет адекватного перевода. Я понял, что в каком-то смысле стал частью ее фантазий. Мне приходилось потворствовать им по уже названной причине, и надо признать, это оказалось занятием довольно приятным, — во всяком случае, до тех пор, пока я не понял, что это уже не фантазии. Помня о том, сколь странной была недавняя игривость Маргарет, я с подозрением отнесся к ее небрежному предложению прогуляться.
Воздух был мягким, как бархат. Благоухание прогретого солнцем папоротника всегда меня очаровывало, и теперь разлившийся в вечернем воздухе под восходящей полной луной душистый аромат преисполнил меня томлением. Вспомнив о предстоявшем отъезде в изнемогающий от зноя Лондон, я принял предложение Маргарет.
Когда мы вышли из домика в прохладный, наполненный душистыми запахами вечер, мое настроение можно было описать словами персидского поэта:
Не говори, что потерялся я. Блуждал я среди роз.
С Любимой рядом горевать невместно.
Я среди роз блуждал. Не говори, что потерялся я.
Настроение у меня было превосходное — до тех пор, пока я не заметил, что мы свернули к Мертир-Мауру и руинам Кандлстона. Обратив внимание на размеренную поступь Маргарет, скованность ее движений и остекленевшие глаза, я попытался изменить наш курс, но тщетно.
Мы пересекли проселочную дорогу, петлявшую от Эвенни-роуд к Корнтауну. Когда мы перешли ручеек, заросший болотной травой и кишевший мотыльками, мне показалось, что я заметил plantypwyll — «детей заводи» из мрачных валлийских преданий. От их трепета в воздухе оставались белые размытые следы, а когда мы проходили мимо, они, казалось, преклоняли колена, точно колеблемые ветром тростники перед изваянием древнего бога. В то мгновение мне почудилось, что не лунный свет, а свет узнавания промелькнул между ними и Маргарет. Губы ее приоткрылись, и она тихо произнесла слова, которые я прежде слышал только из уст моего безумного дяди Фина: Akasai dasu — «Тьма бессмертна»!
— Ракурс довольно странный, но взгляд неотразимый. Кто это такой?
Эскет Сен-Клер восторженно изучал необычайно вытянутое лицо на одном из портретов, украшавших северную стену кабинета доктора Блэка. Мой дядя раздраженно откликнулся:
Читать дальше