Анна Лихтикман - Поезд пишет пароходу

— Этот фильм был снят пятнадцать лет назад. С тех пор мы потеряли многое: молодость, любимых, и даже самое дорогое — зубы! — Она сделала небольшую паузу, идеально отмерянную, и одновременный поощрительный смешок зрителей заполнил ее до краев. — Но одну важную штуку мы так и не потеряли. — Вновь пауза, зал затаился, ожидая. — Чувство юмора! — Она почти прокричала это, поднимая нелепый кубок вверх. — Спасибо фестивалю!

Теперь аплодисменты были оглушительными.

…

— Эстер, вы умеете поднимать бровь? Пожалуйста, если можно еще пару снимков!

— Вам действительно пятьдесят пять? Вы играете в театре, снимаетесь?

— Эстер Долев, вы… невероятная… Умоляю, дайте автограф.

Зрительный зал постепенно пустел, но тут и там мелькали смеющиеся лица. Смех доносился со стороны небольших компаний зрителей, которые не спеша пробирались к выходу. От смеха колыхался занавес, скрывающий теперь сцену. От смеха щурились огни прожекторов, и ряды красных кресел хохотали, разевая бархатные пасти.

…

После той церемонии к нам домой поехали, не сговариваясь. Изя быстро раздобыл такси, и мы погрузились туда. Всю дорогу я видела, как глаза таксиста в зеркальце, словно намагниченные, скользили вправо, там сидела мама в своем красном платье. Наконец доехали. Не переодеваясь, я пошла на кухню, чтобы сделать всем кофе, и минут пять смотрела на виноградину, оставленную на тарелке с утра. Я не узнавала ни ее, ни всю нашу кухню; казалось — не была здесь неделю.

Они сидели в комнате втроем и молчали — мама, Изя и Пуша. Я поставила на стол бутерброды и по чашке кофе перед каждым, и все они, один за другим, благодарили меня, встрепенувшись на секунду, и вновь замирали.

— Меня тогда правда тошнило, — наконец сказал Изя. — Я пошел в туалет, хотел уже начать блевать, и вдруг слышу голоса. Женские. Туалет-то женским оказался. Какие-то бабы забежали подкраситься у зеркала. Я решил переждать, пока уйдут, и тут одна говорит: «Ну и идея, давать приз за самый худший фильм». «А что за фильм-то?» — спрашивает другая. Ну и… вот так… Узнал. Побежал вас разыскивать, а оказалось — тот проход из фойе перекрыли, а телефон у тебя отключен. Я понял, что не успею предупредить.

— Ты сделал это, чтобы я не стояла там одна? Для этого назвался режиссером?

— Ты поняла это уже на сцене, я видел.

— А за минуту до этого, когда увидела в лифте, — просто убить хотела. — Мама вдруг рассмеялась. Я стояла у входа в комнату и вслушивалась в этот смех. Он был новым, каким-то двумерным, словно из него выкачали воздух.

…

Она попала в больницу неделю спустя.

— Это манифестация давнего гепатита, — сказал врач.

Я ему не поверила:

— Какой еще гепатит, откуда?!

Врач пожал плечами:

— Видимо, он давно у нее был, а проявился сейчас. Организм ослаблен, посмотрите, она же очень худая.

Я видела, что мама исхудала, но такое и раньше случалось, когда она нервничала.

— Должен вам сказать еще кое-что, — продолжил врач, и мне показалось, что он тщательно взвешивает каждое слово, прежде чем его произнести. — Видите-ли, я не психиатр, но работаю с пациентами много лет. Ваша мать разговаривает и двигается, как человек, находящийся в глубокой депрессии.

Это я и сама видела, но надеялась, что рана, нанесенная фестивалем, постепенно затянется. Когда я вернулась в палату, мама спала. Как же я раньше не заметила, что цвет ее кожи изменился: рука, лежащая на простыне, была словно присыпана куркумой.

Прошло два месяца, большую часть которых мама провела в больнице. Лечение не помогало. Врачи советовали обратиться в частную клинику, где гепатит лечили новым, эксперементальным методом. В тот день я забежала домой, чтобы взглянуть на условия маминой медицинской страховки. Я знала, что она не покроет частную клинику, но все-таки рылась в ящике, чтобы внимательно прочесть бумаги. Так я наткнулась на письмо и чек Итамара. Я не стала тратить время на размышления, зато потратила часа три на тщательнейший грим. В банке на меня едва взглянули и выдали сумму наличными.

Я думаю, что не решилась бы на авантюру с переодеванием, если бы не запомнила мамины слова: «Когда стареешь, то постепенно становишься невидимой». Она сказала это еще до истории с фестивалем, когда кто-то из знакомых, кого она знала в юности, не узнал ее на улице. Меня эти слова подбадривали: «Смелей Стелла, ты у нас совсем старая, а значит — ты полностью невидима», — говорила я себе в первые дни своего маскарада здесь, в «Чемпионе», когда боялась разоблачения. Но вышло все наоборот: Старуха Стелла, пестрая от пигментных пятен, очень даже видима по сравнению с тем существом, в которое я превратилась два года назад, сразу после маминой смерти, когда осталась одна.