— Мораль в том, что я планирую себе эти миллионы с таким запасом, чтобы жилось в богатстве, пока не надоест. Это не бесконечные деньги, не бесконечная к ним страсть, но — большая, одним миллиардом талеров не исчерпываемая.
— А десятью?
— Десятью — может быть. Десять миллиардов поделить на десять тысяч — выйдет по миллиону в год. Нам с Яблонски должно хватить, если не шиковать, ему на семечки, мне на сигареты и девочек.
— Какие еще семечки? Где вы видели у меня семечки? Что за… И вообще, я не собираюсь существовать так долго. А вам, Сигорд, зачем вам нужны десять тысяч лет жизни?
— Ну… Скорее всего, я раньше управлюсь с этим делом… Но разговор у нас начался с потребности в деньгах… Так вот, я — собираю на мечту, что называется, чтобы мне на мечту с лихвой хватило, с запасом, и мне, и вам, и потомкам нашим. А семечки — обычные, господин Яблонски, огуречные, помидорные… какие еще бывают?.. тыквенные.
Дальше отец в очередной раз стал распространяться по поводу осенившей его идеи: покупки и владения островом, где-нибудь в Тихом океане, поближе к тропикам, но без проливных дождей и проказы. И чтобы он этим островом владел не как богатый землевладелец владеет своей частной собственностью, подчиненный всем законам страны, в юрисдикции которой лежит его имение, а чтобы владение было безраздельным, собственным, без оглядки на государство-сюзерен, этакий князек, сам глава тропического островного государства… Что ж, идея пустая, но забавная, и при его финансовых возможностях — не такая уж и безнадежная. И уж во всяком случае — не хуже моего виртуального города, который я чуть ли ни десятилетиями уже грожусь создать, да все как-то не соберусь.
В человеке, в душе его, всегда что-то такое подспудное копится, копится, и накапливается, и наваливается сверху… И однажды один удар грома, или одна снежинка, или неловкое слово — страгивают всю лавину с места, и жизнь коренным образом меняет свои очертания…
Все началось накануне вечером, на работе, у меня в кабинете. Время восемь пополудни, подневольный народ разбежался кто куда с рабочих мест, а господа плантаторы из числа начальников отделов и высшего руководства фирмы — все еще суетятся в своих кабинетах, что-то такое судьбоносное вершат… И я пыхчу за письменным столом в собственном кабинете, и Мелисса, секретарша моя, тоже неподалеку. Она из тех подневольных, кому приходится болтаться на сверхурочной работе, словно плантатору, а получать — на уровне простых смертных сотрудников «Совы». Есть такой сорт трудяг, и ведь не увольняются!
Мелисса ищет что-то в нижних ящиках шкафа, низко наклонившись и выпятив прямо в мою сторону увесистый зад. А ведь я так ни разу за все годы нашей совместной работы этот зад не ущипнул, не погладил, не шлепнул по нему, хотя сто раз хотелось. Не для разврата, а так… сам не знаю для чего… Зад внушительный, мощный, юбка хотя и просторная, но — обтягивает, дает топографическое представление… И вдруг в голове моей рождается нечто вроде ретроспективного анализа, пока еще чисто умозрительного: когда я в последний раз был с женщиной? Сколько я без секса живу, месяц, два месяца, три месяца?.. Четыре, больше? Ни фига себе! И главное — ноль желания! Такой вот странный эффект: обязательный утренний стояк и нерегулярные поллюции — отдельно, а желание, вернее, отсутствие желания сексуальных отношений — отдельно…
Умозрительный анализ вдруг сменился немедленной эрекцией, а та потребовала от меня немедленных же действий… Я говорю: видимо у меня что-то с башкой не совсем то: встал и пошел, как сомнамбула, к Мелиссе, подошел и обеими руками сжимаю, точнее пытаюсь сжать ее ягодицы… А они мягкие, пышные, но по хорошему мягкие, без дряблости. Мелисса ойкнула, зашевелила головой и руками, а выпрямиться не может, потому что я ее голову как бы в недра шкафа притиснул, руками она опирается, пытаясь равновесие сохранить… Дверь в кабинет плотно закрыта, но отнюдь не на ключ, — заходи, любуйся на кабинетные работы! В меня можно было из пушки в упор стрелять, пульс мой ни на секунду бы не участился. То же самое и ягодицы, я хладною рукой задираю Мелиссе юбку, сдираю вниз колготки с трусами, расстегиваю себе брюки и ей засаживаю, чуть ли ни с маху, глубоко-преглубоко, и все это как робот, без учащенного дыхания, не прислушиваясь к ее испуганным попыткам как-то повлиять на ситуацию… Честно говоря, не помню, сколько я ее так трахал, и было ли мне приятно, помню только, что кончил не в нее, а на пол, сообразил выйти в последнее мгновение… Да, так все и было в тот вечер… Брюки я застегнул и сел на край стола, и молчу. А она опустилась на пол и там плачет, в голос, но негромко… И дальше что?
Читать дальше