Анна Зегерс - Доверие

Бодэн, часто бывавший здесь в гостях — его отец был другом юности старого Кастрициуса, — выпрыгнул из машины.

— Здесь должна быть вилла! — воскликнул он.

— Но ее нет, — отвечал пригорюнившийся шофер.

— В чем же все-таки дело? — спросил и вице-президент Вейс.

Он ждал, сидя в машине, Уилкокс побежал к Бентгеймам. Оба они, как и Бодэн, в изумлении смотрели на голую взрытую землю там, где полагалось стоять вилле «Мелани». Старик Бентгейм резко приказал шоферу:

— Едем дальше. Вы действительно заблудились.

— Нет-нет, — с отчаянием в голосе ответил шофер, — я правильно ехал, она здесь стояла.

В этой сумятице откуда-то вдруг вынырнул Хельмут фон Клемм. Эуген Бентгейм — он сразу понял, что шофер ехал правильно, но здесь произошло нечто непостижимое, — глядя на него, думал: его-то зачем отец вызвал? В это же самое время старик Бентгейм думал: зачем этот тип понадобился Эугену?

Хельмут фон Клемм, наблюдая, стоял в кругу растерянных, ошеломленных, ничего не понимающих участников совещания.

— Коммерции советник Кастрициус вчера скончался. Уже поэтому совещание не могло бы состояться у него. Фирма, к которой после его смерти перешло это землевладение, согласно воле покойного, распорядилась немедленно снести дом.

— Невозможно! — крикнул Эуген. — Моя невестка первой узнала бы об этом. Но она была в отличном настроении, когда мы уезжали.

Хельмут фон Клемм пристально смотрел ему в глаза. Хотя их взгляды скрестились лишь на мгновение, каждый ощутил острую ненависть другого. И Эуген понял: Хельмут фон Клемм говорит правду, даже когда он тихо добавил:

— Ваша невестка, фрау Нора, не первой узнала об этом.

— Вздор! — вмешался Шпрангер. — Уж я-то бы все узнал своевременно.

Хельмут полоснул Шпрангера взглядом своих тусклых, злобных глаз.

— Поезжайте в Таунус, ваш друг лежит там на смертном одре.

Вице-президент Вейс крикнул из машины:

— Уилкокс, объясните мне, что произошло?

Уилкокс смог сказать только то, что сам понял сейчас.

— Господин Кастрициус вчера скончался. Фирма, которой он завещал это землевладение, не знала о предстоящем совещании. И проявила чрезмерное усердие.

— Похоже на то, — сказал Вейс. И добавил: — Но нам надо приступать к совещанию. Где же оно будет происходить?

Все стали переговариваться вполголоса, точно покойник лежал рядом.

Хельмут фон Клемм предложил:

— В Бибрихе, в кафе «Замок». Помещение днем наверняка пустует.

— Надеюсь, вы это не серьезно? — возмутился директор Бентгейм. — Ноги моей не будет в этом заведении.

Неужели он забыл, что там застрелили Отто, — подумал Эуген, — или хочет сыграть с нами злую шутку?

И все-таки хорошо, что Хельмут фон Клемм оказался под рукой. Он живо обрыскал окрестности и в баснословно короткий срок нашел подходящее помещение. Когда все уехали, он встал на мостки и окинул взглядом голую разворошенную землю: здесь во исполнение воли Кастрициуса он за одну ночь приказал снести все до основания.

Рихард пошел к Ульшпергеру рассказать о своих намерениях.

В последние дни они обсудили столько старых и новых решений, что Ульшпергер нисколько не удивился позднему гостю. Его жена — она всегда держалась очень прямо и носила облегающие платья, не скрывавшие ее красивой фигуры, — быстро принесла коньяк и чай. Она была скорее любезна, чем приветлива.

Оставшись вдвоем с Ульшпергером, Рихард принялся объяснять ему, словно они уже не раз об этом говорили, почему он решил пойти на заочное отделение в Гранитце. Ульшпергер прервал его восклицанием:

— Я этого ждал. Это самое правильное, что ты можешь сделать!

Рихард удивился, но в то же время почувствовал облегчение. Он сказал:

— Я долго прикидывал так и эдак, справлюсь ли я со всем этим в моем-то возрасте.

Ульшпергер, как бы успокаивая его, ответил:

— Ученье никогда не кончается. Уже взяться за него — дело хорошее.

— Не забудь, что тебе легче было. У тебя с учением все шло как по маслу. В Советском Союзе. И время тебе на него давали. И молод ты был.

Лицо Ульшпергера вдруг как бы замкнулось. Стало холодным и высокомерным. А может быть, так только показалось Рихарду, не понимавшему причины такого превращения.

— Навеки молодым я не остался, — сказал Ульшпергер. — И не все всегда шло гладко.

Рихард хотел было спросить, как так? Но подумал, что не гордость вызвала на лицо Ульшпергера это новое выражение, а боль, ему, Рихарду, не известная. Он промолчал. Ульшпергер и не спрошенный добавил: