Александр Проханов - Красно-коричневый

– Наши товарищи стоят в этот момент на баррикадах!.. – доносились разорванные ветром фразы. – В них будут стрелять, как стреляли на этом же месте в наших дедов!.. Если мы мужчины, то должны прийти к ним на помощь!.. Если не сделаем это, палачи придут в наши дома, убьют наших жен и детей, закуют нас в цепи!.. Да здравствует Конституция!.. Да здравствует великий Советский Союз!..

Толпа ревела в ответ. Взлетали кулаки. Прожектора, как бритвы, скользили над головами. Толпа кипела, взбухала пузырями, ее поливало дождем и ртутью, и в ней, как в черном бурлящем гудроне, лопались нарывы. Хлопьянов ждал, когда будет достигнут предел кипения и варево взбухнет и поплывет через край. Люди напрягут мускулы, набычат шеи и двинут на солдат. И он вместе с ними врежется в жестяной ворох щитов, расшвыряет их, прорвется с криком на площадь перед Домом Советов, где его примут в объятья товарищи.

Милицейские громкоговорители, перекрывая ораторов, громко и методично взывали:

– Граждане, просим разойтись с несанкционированного митинга!.. Не нарушайте общественный порядок!.. Граждане, по просьбе правительства и ГУВД Москвы, в развитие указа Президента России, митинги и собрания, направленные на срыв конституционной реформы, объявляются незаконными!..

Металлическое, бездушное, монотонно повторяемое увещевание еще больше раздражало толпу. В ответ раздавался свист, толпа начинала скандировать: «Банду Ельцина под суд!» Ртутный дождь, фиолетовые мигалки милицейских машин, жар и озноб вызывали у Хлопьянова острое страдание, которое побуждало его двигаться, бежать, выкрикивать беспощадные злые слова.

На крышу фургона взобрался человек. И пока он поскальзывался, удерживал равновесие, упирался ногами в покатое железо, пока принимал микрофон и проверял его, выдувая сиплые свисты, Хлопьянов узнал в нем Клокотова. Потянулся к нему, желая лучше слышать.

– Братья! – редактор патетически вытянул руку вперед. И словно откликаясь на его крик, вспыхнули фары темных автобусов, двери раскрылись, и из них повалили, посыпались омоновцы. Множество одинаковых, в черных кожаных куртках, в белых шишаках, похожих на муравьев, перетаскивающих свои белые яйца.

Они выстроились на бегу клином. Этот клин, молча, с силой ударил в толпу. Упругая волна удара покатилась по толпе, надавила на Хлопьянова. Он попятился по скользкому склону.

Белая кромка шлемов волновалась, сталкивалась, теснила толпу. Взлетали палки, кто-то орал, кто-то истошно непрерывно визжал. Клокотов на фургоне успел прокричать в мегафон: «Народ, держись!..» – и его за ноги стаскивали, сволакивали в толпу.

Клин ОМОНа был похож на резец, вторгавшийся в плотную материю. Там, где они сходились, искрило, скрипело, хлюпало и мерцало. Среди вспышек мелькали искаженные лица, выпученные глаза, кричащие рты. Махали кулаки, летали палки. Хрустело, стонало, накатывалось на Хлопьянова.

Со своего возвышения, окруженный плотными дрожащими от ненависти и нетерпения телами, он видел, как детина в белом шлеме, оскалив рот, вгоняет палку в запрокинутое женское лицо – в брови, в переносицу, в губы. Женщина, получив удар, осела. Детина размахнулся для следующего удара, как косарь, отведя назад плечо, и снова вогнал дубину в чью-то повернутую согбенную спину, и спина пропала, провалилась.

Он видел, как взлетают руки, защищаясь от палок, как люди хватают друг друга под локти. Выстраиваются в цепь, стараясь удержать таранный удар ОМОНа. Но клин, как колун, разрубал цепь.

Крутились палки, прожектора высвечивали скулы, кулаки, лысины, летящие шапки. Костяной хрустящий звук несся над толпой, и казалось, над побоищем, подбадривая, поощряя ОМОН, летит перепончатое трескучее существо, хлещет черно-лиловым кольчатым хвостом.

Хлопьянов испытывал ненависть, был готов выхватить спрятанный пистолет и стрелять в это змееподобное крылатое чудище, пославшее на людей мерзкую жестокую рать. Всаживать пули в белые шишаки, простреливать безумные, с дурной кровью головы. Но сквозь ненависть, бред и болезнь останавливал себя. «Стоять!.. Мне надо туда, в Дом Советов!.. Уцелеть, донести информацию!..»

И он стоял, наблюдая побоище.

Клин рассек толпу. Народ, расчлененный надвое, распался, раздвинулся, оставляя пустой прогал. На липкой земле валялись шапки, зонты, корчились оглушенные люди. Какая-то женщина с растрепанными волосами, залитым кровью лицом, слепо ползла, протягивала руку, нащупывала перед собой пустоту.