Александр Проханов - Красно-коричневый

В краткие промежутки между бредом, когда оконная занавеска наполнялась белесым светом, он страшным усилием заставлял себя подняться. Добрался до телефона, набирал номер офицера «Альфы». Слышал знакомый, словно записанный на пленку женский голос, который отвечал ему, что Антона нет дома. И уже не помнил, как клал трубку, добирался до кровати, падал в скомканные, горячие простыни.

Катя приносила ему чай, пичкала какими-то снадобьями, не облегчавшими его страданий. Он спрашивал ее набухшими, обгорелыми, деформированными губами, что – в городе, в Доме Советов. Она клала ему на лоб прохладную руку, отвечала, что все по-прежнему, никаких новостей. Успокоенный, он снова летел в свой кратер, наполненный малиновым кипящим вареньем.

Среди видений, бесконечных, сменявших друг друга бредов присутствовало его стремление туда, в осажденный Дом Советов. Это стремление присутствовало как бы одновременно в двух направлениях – в горизонтальном, в осажденный Дом, и вертикальном, вниз, в бездну.

Он пробирался в Дом Советов по темному туннелю, и от стен отделялось, прыгало на него что-то живое и мягкое, и он уклонялся от этих живых мохнатых комков. Прыгал по темно-красным лужам, по скользким, как водоросли, волокнам. Сыпались глыбы, заваливали ход, и он со страшным усилием раздвигал их, протискивался в тесные щели.

Желая попасть в Дом Советов, он бежал по выжженной белесой равнине, по высохшим руслам ручьев, расплескивал горячую гальку, задыхался от духоты. Вслед за ним гнались красноватые горы, валились рыжие осыпи, распахивались и сжимались бесконечные распадки. Он знал, что эти распадки заминированы, и, разбрызгивая тяжелыми башмаками щебень, боялся разорвать незаметную струнку растяжки.

Еще он пробирался в Дом Советов по жидким вязким пескам. Его туловище по грудь было в раскаленном бархане, а руки загребали песок. Он плыл брассом в песке, выдираясь толчками из горячей массы, ноги его с трудом шевелились, и от непомерных усилий сердце разрывалось.

Еще ему являлся великан, обсыпанный мукой, лежащий на операционном столе. Его готовили к операции. Лицо его было недвижным, посыпано пудрой или тальком, а тело, голое, в морщинах и складках, вдавливалось в белую мучнистую пыль. Хирург вонзал в него скальпель, сквозь пыль брызгала яркая кровь, словно лопалась клюква в сахарной пудре. Великан поднимался, не открывая глаз, уходил куда-то по облакам и вершинам, оставляя на операционном столе огромный полый отпечаток своей спины и затылка, как белый гипсовый оттиск.

Это продолжалось несколько дней и вдруг кончилось. Он очнулся ночью, в поту, пропитав своей больной влагой подушку. Горел ночник, затянутый ее черно-красной косынкой. Катя наклонила к нему свое измученное ночное лицо. Он взял ее руку своей холодной слабой рукой. Прижал к груди, произнес:

– Ты моя милая…

Болезнь была как сход лавины, которая прошла над ним, избила камнями, срезала живые ткани, содрала и унесла с собой мучительные воспаленные переживания. Он стоял перед зеркалом. Из тусклой серебряной глубины глядело на него худое, посыпанное пеплом лицо, с заостренным носом, запавшими, как у старой лошади, висками, с темными подглазьями, угрюмыми, остановившимися, немигающими глазами. Это был он, пролетевший сквозь болезнь, как снаряд, сточивший в жерле свои мягкие кромки, обугливший вещество оболочек, продолжающий лететь к избранной цели, наполненный неизрасходованной энергией взрыва.

Он снова позвонил в дом офицера «Альфы». И снова напряженный женский голос, являвшийся ему сквозь бред, сообщил, что хозяина нет дома и неизвестно, когда появится.

Не оставалось надежды на встречу. Он решил возвращаться в осажденный Дом, где было его место, куда он должен был доставить уникальную информацию. О снайперах, приехавших в Россию по подложным паспортам. Об «Останкине», куда хотели выманить осажденных. О ритуальной казни, на которую их всех обрекали.

Кати не было дома. Дожидаясь ее, он делал беглые заметки о Каретном, о Марке, рисовал расположение снайперской ячейки на крыше дома, кратко описал концерт Ростроповича и бойню у «Баррикадной». Эти листки он подошьет к детскому альбому с рисунками. Новогодние елки, цветы, салюты, нарисованные его детской рукой, станут иллюстрациями к жестокой хронике переворота.

Он хотел увидеть Катю, проститься с ней. Но ее все не было. Он вышел из дома, пьянея от свежего осеннего ветра, качаясь от слабости, слыша, как сердце падает в гулкий глубокий колодец. Он направился обратно к Дому Советов, надеясь пройти сквозь кольцо по имевшемуся у него документу. Вышел из метро на Арбате, собираясь закупить батарейки для фонаря и телефонов, столь необходимые осажденным.