Холли Габбер - Мозаичная ловушка

Больше Эд не стал ее догонять. Это не она уехала от него, это он уехал дальше по сверкающей трассе, а она осталась лежать на обочине, как сплющенная пластиковая бутылка из под кока-колы. Он позвонил ей только один раз и спросил, действительно ли между ними все кончено? Она уронила в ответ: «Да».

– Ну что ж, – сказал Эд после небольшой паузы. – Тогда счастливо тебе. Пока. – И положил трубку.

Только услышав короткие гудки, Саманта смогла наконец заплакать и плакала невыносимо долго, отчаянно, навзрыд, хороня в своем сердце несбывшееся счастье.

Поначалу Саманте казалось, что ее истыкали ржавыми гвоздями и каждая пора ее тела кровоточит. Но гвозди по одному выдергивали, и наступил момент, когда исчез последний: страдание улеглось, исцеление временем, как и предсказывал Хейден, состоялось. Все сгинуло бесследно, как те охапки дивных ароматных роз, что некогда украшали ее комнату. И даже та единственная – почерневшая, высохшая, съежившаяся, которую хотелось сохранить на память о сказке, приключившейся в юности, рассыпалась по лепесточкам, едва лишь Саманта взяла розу в руки. Саманта стряхнула истончившиеся клочки в мусорное ведро и сделала горький вывод: цепляться за прошлое бессмысленно. А если уж и жалеть, то лишь о том, что на вопрос Эда «Хейден не приезжал?» она так и не успела ответить: «Да!»

Она вернулась на телевидение (к счастью, незабытую блудную дочь здесь встретили с распростертыми объятиями), с легкостью устроилась в редакцию развлекательных программ и занялась своим любимым делом, стараясь не оглядываться назад – как тогда, у ворот усадьбы. В конце лета она познакомилась со студентом-медиком, который был младше ее на шесть лет и, возможно, по этой причине (а впрочем, какая разница?) заискивал перед Самантой, смотря на нее снизу вверх. Наслышавшись историй о цинизме начинающих юных лекарей, Саманта ждала непристойно-философских шуток, но юноша и не думал их отпускать. Он готовился стать офтальмологом и не терпел похабщины, считая тему человеческой физиологии исключительно профессиональной. Их встречи продолжались всего два с половиной месяца, после чего Саманта послала парня к черту, но уверенность в себе к ней успела вернуться.

А затем началась абсолютно новая глава ее жизни: Саманта стала стремительно делать карьеру. Она взяла разгон с поста редактора одной из многочисленных телевикторин, в которой недалекие жадные люди пытались, тыкая пальцем в небо, при помощи удачного ответа всего на один вопрос в секунду разбогатеть. Через год она стала помощником режиссера передачи, а еще через три режиссером. Внешне в ней не осталось ничего от той восторженной открытой девочки, какой она была когда-то, – она обернулась жесткой, пропитанной сарказмом лицемеркой. Ту Саманту она спрятала в самых дальних уголках своей души, чтобы ни–кто не смог до нее добраться. В ходе рабочего процесса она с очаровательной улыбкой называла всех дорогушами и милыми, но в душе презирала. Ведущего – напыщенного, самодовольного придурка. Тупых зрителей. Восторженных игроков. Она уважала только осветителей и операторов, честно делавших свое дело.

Саманта больше не хотела создать семью, обзавестись долговременным любовником, она начала ценить свое одиночество и научилась наслаждаться свободой во всех ее разнообразнейших проявлениях. Порой ей приходилось преодолевать тоску и тягостную хандру, но об этом никто не знал. Теперь это была независимая деловая женщина, прекрасно знавшая свое дело и обладавшая железной хваткой – не в отношениях с противоположным полом, а в работе.

Но все это произошло потом. А в тот мартовский погожий день, когда из-за зимних туч впервые выглянуло заспанное солнце, Саманта сидела в машине Хейдена и безучастно смотрела на мчавшиеся навстречу деревья. Она восхищалась бесподобной язвительной Джоди пять лет, ласковым умницей Роем полтора года, великолепным глянцевым Эдом девять месяцев. Умение восторгаться осыпалось с нее прошлогодней хвоей, и Саманта с горечью осознавала, что скорее всего уже никогда и ни на кого не сможет смотреть с таким слепым поклонением и обожанием. Она чувствовала: юноше–ский романтизм высосан из нее до последней капли, она опустошена настолько, что сама себе кажется полой, очень хрупкой, тонкостенной сферой. Возможно, со временем, когда утихнет боль, а воспоминания плотно утрамбуются где-то на дне памяти, эта сфера заполнится какими-то другими чувствами. Но только не такими свежими, пронзительными, всеобъемлющими, накрывающими весь мир. Да вообще не теми, похожими на морской ветер, которые она умела испытывать в юности. Которая, похоже, завершилась. Начиналась долгая эпоха зрелости.