Эдуард Русаков - Майский сон о счастье

– Нет, – и все.

Мне это казалось немного странным, тем более, что во всем остальном он был не только не скромен, но даже слегка кокетлив. И потом, я ведь знала, что все поэты любят читать окружающим вслух свои стихи. Валера был исключением.

Он много пил.

Но, даже напиваясь, не казался пьяным. Наоборот, речь его становилась особенно четкой, изысканной, правда, немного усложненной. Заводил теоретические разговоры, актерствовал, «вещал» (его собственное определение). Степень его опьянения можно было угадать только по внезапным скандальным поступкам – ну, вроде того, со стриптизом у Бармалаева…

Зарабатывал Валера мало, особенно в тот наш медовый период, когда «все отвернулись» от него и «все двери были закрыты». Хотя, если уж точно, это он сам отвернулся и не пытался ломиться даже в открытые двери… Подрабатывал в вечерней школе преподаванием литературы (он ведь в свое время закончил филфак универа) – но этих денег не могло хватить на ежедневные выпивки. Я отдавала ему всю свою зарплату, и он, разумеется, брал. Оставляла минимум – на еду, на всякие мелочи. Вскоре пришлось и подрабатывать – я с радостью пошла на это, ради него. Даже домой брала оформительскую работу – плакаты, рекламные афиши, объявления для разных контор. А он бездельничал… два месяца совсем нигде не работал… Но я не сердилась. Наоборот – я испытывала наслаждение от сознания того, что он от меня зависит, что я его кормлю, даю ему деньги на вино. Эта его зависимость от меня… ах, как же это было сладко! Если честно и просто – я с радостью покупала его любовь… то есть мне казалось, что – покупаю… Да я бы с удовольствием купила и его самого, целиком, полностью…

Ни разу я не намекнула ему, что неплохо бы устроиться на работу, заняться каким-то делом. Только раз поинтересовалась – почему он не посылает стихи в журналы других городов, хотя бы в Москву. Ведь могли бы и напечатать.

– Одно из двух – или писать, или печататься, – сказал Валера.

– В нашей стране другой альтернативы нет.

Мне эти его слова были не понятны. Я и сейчас их, если честно, плохо понимаю… Как это – или писать, или печататься? А вы – понимаете?..

Я, кстати, почти не видела, чтобы он – писал. Ни разу не замечала его сидящим за письменным столом, лишь изредка – усядется за машинку, постучит пять минут, и все.

– Стихи не пишут, их записывают, – обронил он как-то, заметив мой вопросительный взгляд.

Он любил произносить подобные афоризмы, любил вообще разглагольствовать на разные отвлеченные темы. Я как-то спросила его, что такое контрапункт.

– Контрапункт – это… это когда я левой рукой играю «Интернационал», а правой – »Чижик-пыжик».

Я не поняла, но запомнила.

Он многому меня научил. Что уж там говорить о высших материях – он обучил меня правилам этикета, хорошего тона. Я удивилась сперва – почему он придает значение таким пустякам? – ведь сам же говорил, что ненавидит любые условности.

– Видишь ли, дорогая Люся, – снисходительно стал он объяснять, – для того, чтобы плевать на всякие условности, надо хорошо знать – в чем они, эти условности, заключаются. Надо точно знать, куда плюешь, чтобы не промахнуться. Кстати, это относится не только к этикету, но и к искусству. И потом, соблюдение правил хорошего тона – хороший фон для нарушения этих самых правил. Врубаешься?

Я, опять же, не совсем поняла, но запомнила.

– У меня был один приятель, – сказал Валера, – прекрасный человек, талант, умница. Но я возненавидел его после того, как однажды услышал, как он чавкает во время еды. Он чавкал не ради эпатажа. Он чавкал от удовольствия. А меня чуть не стошнило. Бр-р-р…

Валера тяготился обществом других людей, хотя поначалу мне, напротив, казалось, будто он очень общителен. Вокруг него всегда кто-нибудь крутился. Но вскоре мне стало ясно: многие тянутся к нему, а сам он – стремится к одиночеству. И его кокетство, все его актерские ужимки – все это служило вовсе не для привлечения внимания, а наоборот – для отпугивания.

– Ад – это другие, – сказал он однажды.

– Как это?

– Это не я, это Сартр.

– А рай – это без других? – спросила я.

– Ты мыслишь слишком просто, – усмехнулся Валера. – Я не знаю, что такое рай… Ты любишь сказки?

– В детстве любила.

– При чем тут детство? Ну, ладно. Так вот, в одной из русских сказок (по-моему, где-то у Афанасьева) – я вычитал следующее определение: «Рай – это большая белая комната, посреди которой стоит большая кровать с пуховыми подушками…»