Эдуард Русаков - Майский сон о счастье

А ночью я вывел ее на прогулку, во двор, а потом и на улицу, где в этот час не было ни прохожих, ни машин. Мы неспешно шли с ней рядом, и по легкой дрожи, пробегавшей по ее крупу, я мог угадать, что истомившаяся кобыла готова ускорить шаг. «Ах, Милка моя, – прошептал я, обнимая ее теплую голову, целуя ее в гуттаперчевые сухие губы. – Ну, держись!»

И вскочил на нее верхом, и крепко вцепился пальцами в гриву, и ударил пятками в теплые и тугие бока – и закричал: «Н-но!.. Милка, пошла!»

И она понеслась – и не рысью, а стремительным галопом – легко и свободно, как в молодости, как в юности, как в детстве, как в сладком деревенском сне…

– Деда, привет, это я, Настя. Папа на работе, прабабушка умерла в больнице, а бабушка ушла в школу – сегодня там родительское собрание. Она попросила, чтобы я с тобой посидела. А я скоро пойду в первый класс! Как жалко, что ты молчишь, я бы с тобой посоветовалась – что мне лучше надеть первого сентября… Я вся на нервах, деда! Мама с бабушкой хотят, чтобы я надела школьную китайскую форму, как у всех, а мне хочется черный бархатный сарафанчик с серебряной пряжечкой и розовую кофточку с перламутровыми пуговками… И синие туфельки! Как ты думаешь? Ну да, ты же не разговариваешь… А смотришь так, будто все понимаешь.

А ты, деда, не притворяешься? Я бы никому-никому не сказала, это был бы наш с тобой секрет! Ну, не хочешь – не надо. А папа собирается скоро уезжать в американскую зону, к маме… Насовсем! Ты представляешь? Он хочет сначала один уехать, а потом, когда устроится – и меня заберет с бабушкой… Нет, ты представляешь? Я вся на нервах! Я совсем не хочу уезжать! А тебя они не хотят забирать с собой… Ты представляешь? Хотят тебя здесь оставить этим китайцам… А мне это очень не нравится, потому что я не хочу жить без тебя! Как – почему? Да потому, что ты мой самый любимый дедушка, вот почему. Ты немой, но ты мой! И мне совсем не противно, что ты немножко плохо пахнешь, я бы тебя протирала вкусным одеколончиком, и ты бы пахнул ну как цветочек, честное слово… Ах, дедуля… Мне бы очень хотелось, чтобы ты поскорее выздоровел – и мы бы с тобой дружили, и разговаривали бы, и вместе играли бы, и делились бы разными секретами… Ты не хочешь? Мне кажется, что ты хочешь мне что-то сказать… Ведь правда же? Правда? Ах, деда, я вся на нервах… Сейчас я тебе открою страшную тайну, но ты никому-никому, даже если вдруг сможешь заговорить… Вот эта страшная тайна – когда я вырасту, я выйду замуж за Вадика из нашего двора, он тоже первого сентября пойдет в школу, и мы с ним вчера поклялись в вечной любви, мы поклялись на крови! Да! Вот, посмотри – мой пальчик – а на пальчике ранка – это я вчера ножиком расковыряла – и кровью расписалась на бумажке, и Вадик тоже свой пальчик расковырял и тоже расписался – и мы поклялись, что будем любить друг друга до гроба, а если кто предаст, нарушит эту клятву, тот будет проклят на веки вечные! Я вся на нервах, деда! Ты улыбаешься? Значит, ты понял, что я сказала? Скажи – ты все понял? Если «да», то моргни – и я буду знать… Ага!!! Ты моргнул – значит, ты все слышишь и понимаешь! Обманщик! Притворщик! Но, деда – тс-с-с – я никому не скажу… Ни-ко-му! Ни-ког-да! Ни за что! Тс-с-с!

…детка моя, внученька, хоть бы с тобой ничего не случилось… Хоть бы ты успела пожить, испытать все земные радости…

Если б не страх за тебя, моя маленькая, я ни о чем бы не волновался.

Страх за тех, кого любишь, всегда меня мучил. Когда-то я так же боялся за свою маму, а потом за свою жену – когда любил ее, когда она меня любила… Помню – молодая, кареглазая, загорелая, в розовом сарафанчике, в легких босоножках – смотрит на меня, смеется. А сердце мое сжимается – от страха ее потерять. Любовь и страх были неразлучны. По утрам я смотрел на ее спящее беззащитное лицо – живая… родная… любимая… Но какая хрупкая! Как легко ее обмануть, обидеть… как легко ранить, причинить боль… Я боялся дышать, вслушиваясь в ее дыхание… Как все это хрупко, непрочно, недолговечно!

Сейчас даже вспомнить стыдно. Я старался не отпускать жену ни на шаг, провожал ее по утрам в контору, а вечером непременно встречал после службы. Переходя с ней через улицу, крепко держал ее за руку – вдруг налетит машина с пьяным шофером? Оберегая жену от простуды, не разрешал ей пить сырую воду, есть мороженое… Поначалу она смеялась надо мной, ей даже было лестно мое влюбленное опекунство, но постепенно, конечно же, все это стало ее раздражать.