Эдуард Русаков - Майский сон о счастье

А потом, когда этот мужчина ушел, моя несчастная, но довольная, разрумянившаяся жена подошла ко мне, опустилась на колени перед моей кроватью и со слезами умоляла меня о прощении. Она плакала и целовала мои бледные худые руки, она обещала мне, что будет всегда-всегда рядом, и никогда-никогда меня не оставит, ну и так далее.

Если б она знала, бедняжка, что творилось в моей душе в эти минуты! Если б она догадывалась…

Прошло несколько лет, расцвела перестройка, и вот на закате советской власти жена успела выхлопотать для нас четырехкомнатную квартиру, ведь я по закону, как инвалид-психохроник, имел право на отдельную комнату. Мама так была рада за нас, что от радостного волнения умерла. И вот я лежу как барин, в своей комнате – и смотрю на экран телевизора, где произносятся смелые речи, народ без конца митингует, все спорят, шумят, сжигают партийные билеты, а потом вдруг скачут по сцене полуголые разлохмаченные юноши, поют и кричат, и гремят электрогитары, и белый дым клубится, и сверкают огни, и кричит публика. Славная жизнь наступила, веселая, вольная…

А вот на экране – большой круглый стол, за столом сидят важные люди и ведут серьезный разговор. Я особенно-то и не вслушиваюсь… Но вдруг до меня доносится знакомый гулкий бас – да это же голос того самого Начальника! Ну конечно же, это он! Только выглядит еще более респектабельно. Занимает теперь небось – ого-го! – высочайший какой-нибудь пост… Страшно даже представить. Камера наезжает на него – и вот уж Начальник красуется крупным планом, и жгучие черные его глаза смотрят на меня в упор, буравят мне душу.

– …в наши дни занимать позицию стороннего наблюдателя просто преступно! – говорит Начальник, не сводя с меня магнитного немигающего взгляда. – Мы так долго ждали перемен – и вот это время пришло! Ветер свободы дует в наши паруса! Судьба перестройки зависит от каждого из нас. Как сказал поэт: «Если ты гореть не будешь, если я гореть не буду – кто тогда развеет тьму?!.»

Неведомая сила заставляет меня приподняться на локтях. И вот я уже сижу в кровати, прислонившись к стене.

– Очнись, пробудись от многолетней спячки! – восклицает, обращаясь ко мне с экрана, Начальник, и страстный его призыв сотрясает мою душу. – Восстань, поэт! И виждь, и внемли, исполнись волею моей!..

И я – встаю, распрямляю плечи. Давнее многолетнее заклятие снято, наконец-то, с моей души. С трудом передвигая ноги, я подхожу к окну, распахиваю пыльные створки и жадно вдыхаю всей грудью сладкий апрельский воздух. Весна! Свобода!

Потом подхожу к зеркалу – и вижу бледного, мутноглазого, заросшего седой щетиной старика… И это – я?!.

Не в силах перенести это сладкое, горькое, запоздалое, оглушительное потрясение, я тут же теряю сознание, а когда прихожу в себя – спустя еще четверть века! – то узнаю от моих родных и близких, что все эти годы я находился в коме после инсульта, и каким-то чудом я все еще жив – и могу сказать им сейчас об этом… Но я молчу!

Я не спешу заговаривать с ними, не спешу возвращаться в нормальный мир. Почему, почему. Этот мир мне не нравится, вот почему. И я не хочу принимать участия в этой жизни, которая мне совсем не нравится. Уж я лучше останусь мумией, паралитиком, живым трупом, вечным сторожем в зоне Ру. Подожду, чем все это закончится…

– Тебе не кажется, дорогая, что сегодня он выглядит лучше, чем обычно? – спрашивает доктор Цзянь Куй, застегивая брюки.

– Угу-у, – сыто мурлычет моя нестареющая жена, поднимаясь с пола. – Спящий красавец!

– Нет, я серьезно. В последнее время у твоего мужа порозовели щеки, он посвежел, я бы даже сказал – похорошел…

– Фу-у… Ты что, некрофил?

– Что за шутки… Я просто хотел сказать, что твой муж явно пошел на поправку. Все пролежни исчезли, физиологические отправления регулярные, анализы в норме, сердечно-сосудистая система в порядке… А ты прислушайся, как он ровно дышит! Не удивлюсь, если вскоре он придет в себя и начнет вставать…

– Ох, не знаю, – вздохнула моя жена, – не знаю, хочу ли я этого…

– Но ведь когда-то ты любила этого человека? – вкрадчиво спросил доктор Куй, глядя на нее с любопытством естествоиспытателя. – Ведь любила же?

– Конечно, любила. И что? Тогда я была девчонкой, а сейчас? Сейчас я почти старуха… мне скоро пятьдесят. И зачем ты со мной путаешься, Цзяньчик? Не мог найти русских баб помоложе? А может, ты – геронтофил?

– Ну, во-первых, все русские женщины, кто помоложе, свалили за Урал или в японскую зону, на Дальний Восток, – усмехнулся доктор. – А во-вторых, ты еще не старуха. Мои целебные травки и иглоукалывания, которые я тебе прописал, свое дело сделали… И потом, я всегда любил зрелых женщин – у них можно многому научиться.