Эдуард Русаков - Майский сон о счастье

А после концерта, когда публика стала расходиться, наш организатор шепнул мне на ухо, чтобы я заглянул в контору, в кабинет директора парка. Мол, какой-то начальник желает меня видеть.

– Что еще за начальник?

Он ответил, но я не расслышал. Так, между прочим, до сих пор и не знаю, что это был за начальник… Впрочем, не все ли равно?

Захожу в кабинет, сам директор парка сидит, как мышь, зажавшись в угол, на краешке стула, а за его столом восседает грозный Начальник – тот самый мрачный молчун с первого ряда. Увидев меня, он угрожающе произнес:

– А ну-ка, поди сюда…

– Это вы мне? – удивился я и оглянулся на всякий случай.

– Тебе, тебе. Ближе!

– Позвольте, но…

– Не позволю! – оглушительно вдруг рявкнул Начальник и грохнул пудовым кулаком по столешнице, разбив толстое стекло.

Колени мои подкосились.

– Как вы смеете… – пролепетал я.

– Молчать! – крикнул Начальник. – Ни слова! Все свое ты уже сказал. Хватит!

– Но я требую объяснить…

– А я говорю – молчать! – И он приподнялся над столом словно коршун и вперился в меня своими обжигающе черными немигающими глазами. – Молчи и слушай. Твои поганые стишки и рассказики годятся только для подтирки… не спорь! Оттепель давно кончилась – и не вернется! Покричали – и хватит! Точка! Пора навести порядок в нашей советской культуре… Совсем распоясались, понимаешь. Хулиганье. Каждый болтает, что хочет. Трепачи. Развелось, понимаешь, поэтов всяких, художников. Барды, понимаешь, менестрели. Соловьи, понимаешь, разбойники. Формалисты, понимаешь, абстракционисты…

– Но позвольте! При чем тут… – заикнулся я еле слышно, чувствуя предобморочное головокружение.

– Слушай, гаденыш, – перебил он, и магнитные его зрачки вонзились в мою ослабевшую и размякшую душу. – Слушай внимательно, и молчи. С этого дня чтоб я тебя больше не видел и не слышал. Стишата свои поганые и рассказики мерзкие – забудь. Припухни! О книжке – и не мечтай. С главным редактором я завтра еще поговорю… Молчи!

И я молчал. Я смотрел на него не мигая, как кролик на удава. И каждое слово Начальника крепко впечатывалось в меня, вколачивалось в мое сознание раскаленными гвоздями.

– И чтобы с сегодняшнего дня – ни звука! – продолжал он громыхать. – Ни строчки! Ступай домой и не высовывайся! Пошел вон!

И я молча и покорно развернулся на ватных ногах, вышел из кабинета, прикрыл за собой дверь и направился, как было приказано, домой.

Дома я молча прошел мимо недоумевающей матери и юной жены с младенцем-сыном, лег, не раздеваясь, в свою постель – и вот лежу на этой кровати уже лет тридцать, не меньше, а может, и больше. Мама моя давно умерла, у сына седые виски, и жена моя тоже, конечно же, постарела.

А как она была тогда молода! Как пыталась меня растормошить, разбудить своими горячими ласками, горючими слезами. Не помогли ни ее причитания, ни материнские слезы, ни вопли тещи и прочая суета. Я оставался неподвижен и молчалив. Я все видел, слышал и понимал, я все чувствовал, и душа моя содрогалась от боли, от жалости, от сострадания к моим близким, – но моя робкая воля была намертво скована колдовским заклятием Начальника.

Чего только не пришлось мне испытать за эти годы! И гниющие пролежни, и застойная пневмония, и многомесячное лечение в психобольнице, врачи которой поставили мне диагноз: шизофрения, кататонический ступор… Чем только меня не пичкали! Мажептил, галоперидол, амитал-кофеиновые растормаживания, инсулино-шоковая терапия… И все без пользы, без малейшего эффекта. Так и стал я безнадежным психохроником, инвалидом аж первой группы, живым мертвецом.

Потом врачи махнули на меня рукой – и я вернулся домой, на свою кровать. Мать с женой, а потом жена с тещей ухаживали за мной, регулярно меняли белье, протирали меня камфорным спиртом, чтобы не было пролежней, кормили с ложки, подкладывали под меня утку. Памперсов для таких придурков, как я, в ту пору еще не было. И мой сын навещал меня почти ежедневно, рассказывал новости быстротекущей жизни. Но ведь я не мог поддержать беседу, не мог даже кивнуть… Общаться с покойником, согласитесь, не очень приятно. Тут и самая великая любовь не выдержит, даст трещину.

Однажды я заметил, как в соседней комнате моя жена обнималась с незнакомым мужчиной. Дверь была приоткрыта – и в узкую щель я все видел, все слышал, все понимал. Потом они плотно прикрыли дверь, но я слышал, слышал (или мне только казалось, что слышу) все, что там происходило, в той комнате, на старом продавленном скрипучем диване…