Эдуард Русаков - Майский сон о счастье

– Ну разве это не бред?! Нет, вы только послушайте, доктор! «Завещаю сыну в Венеции…» Где?! В какой еще, к черту, Венеции? Он же никогда – ни разу! – не выезжал из России! И не мог он никак оказаться в Венеции! Да он просто издевается над нами, старый клоун! – Тише, ты… – А чего – тише? Он в коме и он вот-вот загнется… – Может быть. Но всё, что у него есть, он завещал своему сыну, который, оказывается, живет в Венеции… – Какой сын?! Что за бред? У него только один сын… Ох, доктор, ну вы-то должны понимать… Какая может быть Венеция? Он всю жизнь был прикован, как каторжник к тачке, к семье, к работе… а последние четверть века он прикован к постели… А это всё блажь, фантазии… Знали бы вы, доктор, какой он был выдумщик, фантазер, сочинитель… – Мин бай… – Что вы сказали? – Я сказал: понятно. Так, может быть, вольный дух его привык скитаться в дальних краях, вырываясь из бренной плоти? – Вам легко шутить, доктор! – А я не шучу… – Бабуль, а ты разве не помнишь, что дедушка иногда во сне разговаривал на иностранных языках? Ты сама мне рассказывала – помнишь? – Ой, Настя, ну хоть ты-то мозги мне не пудри! – Ну как же. Ты говорила, я точно помню, что дедушка по ночам часто бредил по-итальянски… и даже плакал… а иногда произносил имя: Роберто… – Роберто?! Ты это сейчас придумала, сознайся? – Да нет же, честное слово! Ты сама мне рассказывала… – Замолчи, дурочка! – Ну, зачем вы так со своей внучкой… – Ах, оставьте, доктор! Старик просто выжил из ума… он всегда был сумасшедший! Любая комиссия это подтвердит! Он был невменяем и недееспособен. Да, именно так. Именно так. Извините, доктор, я не позволю… Какая Венеция, что вы?

– Роберто, что с тобой? Ты плакал во сне, а потом кричал. На каком-то славянском языке… может, на русском? – Я не знаю ни слова по-русски. – Может, вчера русский фильм смотрел по ящику? – Какой фильм? Разве у нас бывают русские фильмы? И разве русские еще снимают кино? И вообще – зачем ты меня разбудила? Завтра рано вставать, а теперь я ни за что не засну. – Заснешь, Роберто. Я тебя поцелую – и ты заснешь. Вот так. И вот так. И еще вот так. – Ну, хватит, Бьянка, хватит. О, мадонна, да хватит же! Лучше скажи, что я кричал? – Ты кричал: отец, отец! А потом не по-нашему… я ни слова не смогла разобрать. Ладно, спи. – Чао, Бьянка. – Чао, Роберто.

Только и слышу: зона Ру, зона Ру…

Что это? Гетто? Концлагерь? Резервация для последних русских в Сибири?..

А для меня это – мой персональный заповедник, мой личный мемориал. Все эти улочки, переулочки, закоулочки, деревянные двухэтажные здания с резными башенками и кружевными наличниками, набережная Енисея, бывший парк культуры и отдыха имени Горького, а теперь парк «Русский мир», бывшая духовная семинария, где нынче расположен китайский военный госпиталь, бывший архиерейский дом, где в годы моего детства была больница скорой помощи, а сейчас там не знаю что… Здесь, на улице Бограда, я когда-то родился, здесь, на этой же улице доживаю свой долгий унылый век. Парабола жизни замкнулась. Который сейчас год – не знаю. А знать не мешало бы.

Тут на каждом доме можно устанавливать мемориальную доску. Вот в этом двухэтажном особняке был детский садик, в который я когда-то ходил. А на этом вот перекрестке нас с мамой когда-то поздним вечером ограбили… то есть хотели ограбить. Мне тогда было лет шесть, не больше. Нас остановили трое парней, показали нож – но у нас ничего не было, ни денег, ни часов – ничего! – и грабители нас отпустили. Сказали: стойте тут, нищета, пока мы не отойдем вон до того угла. И мы стояли. А потом пошли домой. Маму долго потом трясло от пережитого страха, она заикалась, икала и плакала, а я – совсем, ну ни капельки не испугался, потому что… потому что… да потому что – я же был с мамой! И я был абсолютно уверен, что пока я с ней, со мной ничего никогда не может случиться. А вон с того перекрёстка, помню, я в первый раз уезжал в пионерский лагерь – после второго, кажется, класса… Нас рассадили в два автобуса и повезли за город… И мама бежала за автобусом и махала платочком, а я высунул руку из окна – и выхватил у нее этот платочек, и спрятал его в карман… А потом, уже в лагере, по вечерам, засыпая, я прижимал к губам мамин батистовый платочек и вдыхал сладкий мамин запах, это был запах духов «Красная Москва», и я плакал от невыносимой тоски и печали, и давал себе страшную клятву, что никогда-никогда не разлюблю мою маму…

А как я был счастлив, когда этот первый мой лагерный сезон завершился и я вернулся домой, к маме! Когда она обняла меня и расцеловала, я зажмурился от восторга – и сказал сам себе: запомни этот миг! И я его запомнил, и помню до сих пор. …Еще раньше, лет в пять, отдыхая на детсадовской даче, я во время «тихого» часа ухитрился, лежа на раскладушке, так согнуть и подтянуть кверху правую ногу, что смог запросто грызть ноготь на большом пальце ноги… На зависть всем пацанам! «Гуттаперчевый мальчик!» – кричали они. И тогда я тоже сказал сам себе горделиво: запомни этот миг. И ведь запомнил!