Амос Оз - Познать женщину

А за окном, когда на время переставал лить дождь, на конце намокшей ветки жались мокрые, озябшие птицы, словно диковинные поздние плоды, созревшие вопреки листопаду и зимнему оцепенению на серых фруктовых деревьях.

Еще дважды пытался Учитель переубедить Иоэля, склонив его к секретной поездке в Бангкок. Один раз он позвонил в шесть утра и тем сорвал засаду на разносчика газет. Не тратя лишних слов на извинения по поводу раннего звонка, он принялся делиться с Иоэлем соображениями о смене главы правительства в связи с соглашением о ротации. По обыкновению, кратко, четко и ясно обозначил преимущества и недостатки, простыми и точными словами нарисовал три возможных сценария ближайшего будущего, блестяще увязав каждый с результатами, которые неизбежно из него вытекают. Хотя, разумеется, не поддался искушению даже намекнуть, какой из прогнозов с наибольшей вероятностью может воплотиться в действительность. Когда Учитель употребил словосочетание «тотальный сбой всех систем», Иоэль, который, как всегда в беседах с Патроном, был пассивным слушателем, попытался представить картину тотального сбоя в образе многофункциональной электронной машины, которая из-за поломки обезумела, и началось: свист, завывания, вспышки, пульсации разноцветных огней, вылетающие фейерверками снопы искр, клубы дыма, вонь жженой резины… Так потерял он нить разговора и думал о своем, пока Патрон не обратился к нему с увещеваниями. Тон был поучающим, но в словах угадывалась мелодия французской речи:

— …если мы проиграем Бангкок и из-за этого погибнет кто-то, чью гибель, возможно, удалось бы предотвратить, именно тебе, Иоэль, придется жить с этим дальше.

Иоэль ответил тихо:

— Видишь ли… Возможно, ты не обратил внимания… Независимо от Бангкока я и так живу с этим. С тем чувством, о котором ты говорил. А теперь извини, но я вынужден закончить разговор и попытаться захватить разносчика газет. Если хочешь, я перезвоню тебе в отдел.

Патрон сказал:

— Подумай, Иоэль. — И положил трубку.

На следующий день Патрон предложил Нете встретиться в восемь вечера в кафе «Осло», в конце улицы Ибн-Габироль в Тель-Авиве. Иоэль привез ее и высадил на противоположной стороне улицы. «Переходи осторожно, — попросил он. — И не здесь, а на переходе». Он поехал домой, сопроводил мать к доктору Литвину, на срочный анализ, а через полтора часа вернулся забрать Нету, опять-таки не к самому кафе «Осло», а к дому напротив. Пока дочь не вышла, он сидел за рулем, потому что места для стоянки не нашел, да и не очень-то искал. Ему вспомнился рассказ матери об их путешествии: детская коляска; путь пешком из Бухареста в Варну; темное пространство корабельного трюма; бесконечные ярусы коек, забитых до отказа мужчинами и женщинами, блюющими и плюющими друг на друга; дикая ссора, вспыхнувшая между матерью и отцом, лысым, небритым, грубым, как они царапались, визжали, кусались, наносили друг другу удары в живот. И ему пришлось напомнить себе, что заросший щетиной насильник не его отец, а видимо, чужой человек. Его отец на румынской фотографии был смуглым и худощавым; коричневый костюм в полоску; на лице растерянность и обида. А возможно, трусость. Он был католиком. Исчез из жизни матери и сына, когда Иоэлю было около года…

— По мне, — заговорила Нета, когда направляясь домой, они миновали уже два или три светофора, — поезжай. Почему нет? Может быть, ты и вправду должен поехать.

Воцарилось долгое молчание. Уверенно и спокойно вел он машину в потоке фонарей и слепящих встречных фар, минуя транспортные развязки, перекрестки, хитроумные светофоры, придерживаясь среднего ряда, ощущая нервное напряжение водителей слева и справа.

— Видишь ли, — сказал он, — то, как дело обстоит сегодня… — И остановился, подыскивая слова, а она не мешала ему, но и не помогала.

Они снова молчали. Нета подумала, что водит он, как бреется: те же хладнокровие и четкость, с какими он ведет бритвой по щекам или тщательно обрабатывает ямочку на подбородке. С раннего детства ей нравилось усесться поближе на мраморной плите, в которую была вделана раковина в ванной, и наблюдать, как он бреется. Впрочем, Иврия выговаривала за это обоим.

— Что ты начал говорить… — она произнесла это без вопросительной интонации.

— Я хотел сказать, что, по разумению моему, все сводится к простой вещи: я уже не гожусь для таких дел. Ну, скажем, как пианист, у которого ревматизм поразил пальцы. Лучше остановиться вовремя.