Амос Оз - Познать женщину

— Ты забавный человек, — сказала она с полной серьезностью, и в голосе слышался едва ли не пафос, пусть и тщательно скрываемый. — Но вполне возможно, что в отношении этой поездки ты прав. Ведь так или иначе, но тебе придется туго. По мне, оставайся. Не езди. Приятно, когда ты целый день дома или в саду, а иногда среди ночи попадаешься на кухне. Иногда ты очень даже мил. И нечего так смотреть на меня. Нет, пока еще не заходи в дом: сегодня для разнообразия я готовлю ужин на всех. На всех — это для тебя и для меня, потому что бабушки уехали. У них сегодня вечер в гостинице «Шарон», который устраивает организация «Открой свое сердце новым репатриантам». И вернутся они довольно поздно.

Вещи обыденные, явные, простые… Утренняя прохлада; запах паленой колючки, доносящийся с соседней цитрусовой плантации; предрассветное чириканье воробьев на ветках яблони, листва которой все больше ржавеет от прикосновений осени; озноб, холодящий обнаженные плечи; запах только что удобренной земли; вкус света в час зари. Зари, ласкающей воспаленные глаза… Воспоминание о силе страсти в ту ночь, во фруктовом саду, на окраине Метулы; позор в мансарде; гитара покойного Виткина, Эвиатара или Итамара, которая, видимо, продолжает петь в темноте голосом виолончели. На первый взгляд, те двое погибли в объятиях друг друга в результате несчастного случая, если это и в самом деле был несчастный случай… Раздумья о том мгновении, когда выхватил он оружие в переполненном афинском аэропорту; приглушенный свет, пробивающийся сквозь ели, в доме Анны-Мари и Ральфа; нищий Бангкок, окутанный густым, жарким, тропическим туманом; неуемные старания Кранца подружиться и стать нужным, полезным… Все, о чем он задумывался, все, что приходило на память, казалось порой загадочным.

Во всем, по словам Учителя, заметен временами признак некоего искажения, которое никак не исправить. «Уж эта дуреха, — бывало, говорил Шалтиэль Люблин о праматери нашей Еве: — где были ее мозги? Что ей стоило съесть яблоко с другого дерева — древа жизни! Но в том-то и штука: чтобы иметь мозги и сообразить, с какого дерева рвать плоды, она должна была сначала надкусить яблоко с древа познания. Так вот нам всем и вдвинули по самые очи…» «Очи» мгновенно, словно в пику Шалтиэлю, вызвали в памяти Иоэля слово «очевидно», и он опять попробовал представить это слово как зримый образ. А еще Иоэль пытался мысленно нарисовать картину, отображающую суть выражения «гром среди ясного дня». Казалось, предпринимая подобные усилия, он так или иначе выполняет возложенное на него. Вместе с тем он не находил в себе сил ответить на вопрос, который, по сути, не сумел сформулировать. Или хотя бы понять. И потому до сих пор ничего не разгадал и, по-видимому, не разгадает никогда.

В то же время он с удовольствием готовил сад к зиме. В теплице Бардуго, расположенной на перекрестке Рамат-Лотан, купил саженцы, семена, ядохимикаты и несколько мешков органических удобрений. Подрезку розовых кустов запланировал на январь-февраль, все для этого подготовив. А покамест рыхлил вилами землю на лужайке. Внося в почву навоз, он глубоко-глубоко, с почти чувственным наслаждением вдыхал его острый, возбуждающий запах. Высадил хризантемы разного цвета куртиной в виде круга. Посадил гвоздики, гладиолусы и львиный зев. Обрезал фруктовые деревья. Опрыскал раствором, уничтожающим сорняки, край лужайки, чтобы выровнять его, как по линейке. Опрыскиватель вернул Арику Кранцу, который с радостью приехал забрать одолженное и выпить у Иоэля чашечку кофе. Подровнял живую изгородь, со своей стороны и со стороны Вермонтов, которые снова со смехом, тяжело дыша, боролись друг с другом на лужайке, будто два щенка.

А дни тем временем стали короче, раньше опускались вечера, сильнее чувствовалась ночная прохлада, и каждую ночь огни, дрожащие вдали над Тель-Авивом, за черепичными крышами поселка, расплывались в оранжевую дымку. У Иоэля не возникало никакого желания съездить в город, который, по словам Кранца, был под рукой. Свои ночные поездки он почти совсем прекратил. Зато посадил душистый горошек в разрыхленную землю вдоль стен дома.

Между Лизой и Авигайль вновь воцарились мир и согласие. Не довольствуясь безвозмездной работой в заведении для глухонемых на окраине поселка, которой отведено было три утра в неделю, они начали ходить по вечерам — каждый понедельник и четверг — на занятия йогой. Что же до Неты, то, сохраняя верность «Синематеке», она записалась также на цикл лекций по истории экспрессионизма, которые читались в Тель-Авивском музее. А вот интерес к колючкам, похоже, совсем пропал. Хотя прямо в конце переулка, на заброшенной полоске земли между асфальтом и колючей проволокой, огораживающей цитрусовую плантацию, в конце лета пожелтели и посерели колючки, а некоторые из них в агонии заполыхали каким-то диким цветением.