Вячеслав Репин - Антигония. Роман

«Если живешь своим временем, ты всегда будешь универсален, ― утверждал Хэддл, ― о чем бы ты ни говорил…»

«Если ты претендуешь на что-то… на универсальность!.. ― утверждал я, ― ты не можешь жить только своим временем…»

Два вечера подрядмы провели в фотостудии на бульваре Инвалидов, в гостях у немолодого, богемного американца. Лицом вылитый Хемингуэй периода последних разочарований, обитатель фотоателье громыхал по дощатому полу алюминиевыми костылями, передвигаться на своих двоих он не мог, будучи… инвалидом. Что не мешало ему производить впечатление отпетого циника. Старый сатир с замашками маркиза де Сада, он зарабатывал на съемках несовершеннолетних девушек для журналов мод и явно злоупотреблял нуждой малолеток, да и безмозглостью их мамаш-менеджерш. Богемный старик водил знакомства со всем Парижем. Он поддерживал отношения, как вдруг выяснилось, даже с русским мужем Пенни. В совпадении было что-то неслучайное и в то же время абсурдное, таившее в себе угрозу. Взаимосвязь между Пенни, ее разбитным прошлым и пошляком-фотографом я никак не мог просчитать до конца, как ни старался, но чувствовал, что разгадка где-то рядом и просто ускользает от моего внимания ― как раз в силу своей очевидности…

Сомнительное общество превращалось в настоящую гоп-компанию при появлении еще одного гостя. Пробивало время аперитива. В стаканы со льдом нацеживался виски, принесенный Хэддлом. Инвалид-американец, гремя костылями, перебирался к телефону и вызванивал жившего рядом друга-холостяка, офицера французского военно-морского флота по кличке Коммодор. В отставке, но еще вчера командовавший атомной субмариной, базировавшейся в Бресте, тот перебрался в столицу, чтобы с наибольшей пользой для себя тратить честно заработанную армейскую пенсию и нагонял упущенное ― водился с одной богемой. Когда ему сказали, что я русский, он долго до ушей улыбался, хватаясь за колени.

Покончив с аперитивом, уже навеселе, мы спускались ужинать в соседний ресторан. Ритуал повторялся два вечера подряд. В конце застолья Коммодор и инвалид, не моргнув глазом, принимались делить счет, с тем чтобы каждый заплатил только за себя, и первыми выкладывали на блюдце свои банковские карточки. Для закадычных корешей дележ выглядел какой-то заумной дурью. Но все принимали эту игру всерьез. Мы с Джоном, счетов в ресторанах сроду не делившие, были вынуждены мириться с загадочным ритуалом.

После ужина я выгонял из подземной парковки свой подремонтированный «вольво», который народ расхваливал, загружал в него всю ораву и вез компанию в ночной клуб на Елисейских полях. Нашего хромого старика, дивясь его американскому рыканию, дежурившие на входе мордовороты впускали бесплатно. На костылях особенно не разгуляешься. Инвалид обижался, лез что-то объяснять. Благо не решался требовать уравнивания себя в правах со всеми: милость могла смениться на гнев. Судя по минам громил-сторожей, он могли запросто размазать его по тротуару…

Из-за хождения по ночным увеселительным заведениям мы с Джоном не высыпались. Boîte ― так эти заведения называют французы ― в дословном переводе значит «коробка». И это поразительно точно передает внутреннее состояние ― ощущение чего-то замкнутого и пустого в собственной черепной коробке, ― которое выносишь с собой, вырвавшись из упаренной, потливой толпы на улицу, когда в лицо бьет свежесть ночи, а в уши дышит ночная тишина спящего города.

Прежде чем разъезжаться по домам, приходилось приводить в чувства Коммодора. Вчерашний трезвенник, он дурел от двух рюмок спиртного. Держа себя за виски, Коммодор гоготал на весь квартал, будто наглотавшись какой-то дряни в пилюлях, которой только что торговала шпана, шнырявшая туда-сюда сквозь дрыгающуюся толпу…

К концу недели развязавшись с делами, Хэддл собрался съездить куда-то под Биарриц. Знакомые приглашали его погостить у них за городом несколько дней.

Накануне отъезда Джон позвонил мне и стал настойчиво уговаривать меня поехать вместе. К., его знакомый ― потомок еще царю-батюшке служившего адмирала ― не говорил по-русски, но носил звучную русскую фамилию с двумя «ff» и вообще слыл будто хлебосольным и добрейшим малым. На пару с женой, француженкой, они приглашали нас к себе на неделю. Джон даже уже успел с ними всё обсудить.

— Море рядом. Места ― вообразить не можешь! Заодно порыбачить съездим. Ты ведь так никогда и не рыбачил с катера, на море? Прав я или нет? ― уговаривал меня Хэддл. ― My Lord! Завидую тебе. Хотел бы я пережить это ощущение еще раз. После первого раза бредишь ночами, ходишь как чумной…