Вячеслав Репин - Антигония. Роман

Тема подытоживалась чуть ниже, ненужное я пролистываю:

«Когда мы наконец встретились, виновник ее падения сидел передо мной и как ни в чем не бывало смотрел мне в лоб… Наслаждался, я уверен, осенившей его догадкой, что грубая ложь убедительнее утонченной правды… Или он действительно не сознавал опасности, которая нависла над его головой?..

Снять со стены ружье, вогнать патрон и разрядить стволы, наведя их философу промеж глаз?.. Нет, это не выход… Кровь… Забрызганные стены… Не отмывать же их потом губкой с мылом?.. И вдруг до меня дошло, что лучше замять это недоразумение. Обстоятельства, при которых это произошло, ― на моем письменном столе, этот негодяй даже не потрудился сгрести в сторону мои письма ― можно было бы расценивать как надругательство над ней, о себе я не говорю. Но разве он виноват в том, что она спит с каждым встречным. А тот факт, что встречным оказался именно он, «друг семьи», многое ли это меняет?

Когда трезвое решение было принято, на душе у меня стало совсем не продохнуть. Человек хуже животного, думал я. Плотское существование, хищные помыслы, похотью пропитанная душа… ― в падении своем он всегда преступает рамки, которые мы отводим низменной части его природы. Вот в этом и вся его сущность. Нет для него ничего невозможного, нет ничего святого.

В следующий миг, удивляясь сам себе, я протянул другу-фальстафу стаканище с виски и сказал совсем не то, что думал:

— Знаешь, старина, за что я тебя так ценю?

— За отсутствие брезгливости? (Усмешка, быстрый взгляд, молниеносный испуг…) Ты только что сам пил из этого стакана.

Намек был дерзким. Что ж, я проглотил его. Но тут я все-таки уточнил:

— Если бы только за это… За твое умение оценить человека по достоинству и никогда не требовать от него в ответ за свои чувства больше того, чем сам ты готов за них дать. Редкое качество.

Он занес перед лицом стакан и смачно отхлебнул за мое здравие…»

Летом уже следующего года― мы виделись в Париже минувшей осенью ― Хэддлы планировали побывать в Амстердаме, но в последний момент перекроили свои планы.

Доходы Джона от изданий не были астрономическими, но при умеренном образе жизни средств вполне могло хватить, чтобы безбедно жить у себя за городом и продолжать работать; хорошо расходящаяся книга американскому автору приносит иной раз в десять раз больше чем его собрату в Европе. Однако Хэддл решил, что пора жить на всю катушку, как он любил поучать меня. С Амстердамом, да и вообще с преподаванием, он решил покончить. Вместо целомудренного загородного уединения мой друг ринулся на поиски новых приключений. Уже вместе с Анной. Вместе они отправились в Москву, куда Хэддл не успевал съездить все эти годы, с тех самых пор, как его вежливо выдворили. В Москве они пробыли почти месяц, потом исколесили полстраны и даже побывали в Оптиной пустыни, ― знакомые пригласили их в двухдневное паломничество…

Об этой поездке Джон говорил позднее с некоторой нерасторопностью. Из чего я делал свои выводы. Предпринятое паломничество, и не только в монастырь, получилось не таким, каким он его задумал. В глубине души я, кажется, злорадствовал. Может быть, оттого что в голове у Хэддла стало ни пройти, ни проехать от распутицы, и она казалась мне сполна заслуженной, раз уже он без зазрения совести поносил всех подряд: Оптинский монастырь и монахов, трапезничавших за грязными столами, застеленными клеенкой в горошек; Россию и русских, клеймя их не за разруху, которую они устроили у себя дома, а за нечистоплотность, за запашок всё той же грязной клеенки, которым якобы разит от всей страны, ― прямое следствие, как ему казалось, утраты людьми чувства собственного достоинства. Чуть ли не вековое наследие нечеловеческой системы, выжигавшей из людей всё людское, искусственный, да и естественный отбор низкого и подлого… ― он считал, что всё это лишь отговорки. Отговорками он считал и аскетизм, и самоограничение, на которые я стал уповать, не зная, как его убедить, что если не принимать все эти понятия во внимание, то монастырская жизнь покажется сродни тюремной. Нельзя же на всё смотреть со стороны. Холодный отстраненный взгляд не всегда приводит к трезвым оценкам.

Между чистотой и аскетизмом существовала, согласно его логике, прямая зависимость. Аскеза, мол, не оправдывает нечистоплотности монахов. А мораль сей басни якобы такова, что чистоплотность ― отражение «внутреннего ментального склада» человека, и ни что иное. В грязном теле не бывает чистых мыслей. Одни темные помыслы…