Вячеслав Репин - Антигония. Роман

— Этого еще не хватало! Иногда в нем что-то просыпается, но так… на пять минут. Я же объясняю… Он не чувствует себя отцом.

Должен ли я был принимать услышанное за чистую монету? Опять снимать с Пенни стружку? Да сколько можно? И что это изменит теперь?.. Я не знал, что делать. Даже если Пенни и имела привычку многого не договаривать, она никогда не лгала, не умела лгать: глаза ее сразу косили в сторону, рдели шея, щеки. В таком случае, если Хэддл и вправду приходился малышу отцом, его отношение к ней можно было расценивать как бесчестное. А впрочем, всё выглядело донельзя запутанным. Я не был способен на немедленную оценку.

— И вообще у него бывают странные реакции, ― продолжала Пенни. ― Анна как-то рассказывала, что когда она ему сказала, что я живу у тебя, он ходил по дому и хохотал, размахивая руками.

— Хохотал?!

— Да, представь себе.

— Почему?.. Руками почему размахивал?

— Откуда я знаю?

— А откуда она знает, что ты живешь у меня?

— Господи… Ну, что мы в самом деле, как дети малые?..

С трудом, но мне всё же удалось потушить в себе вспышку. Лучше было, конечно, замять тему сразу и подольше к ней не возвращаться. Не мог же я всерьез объяснять, что вновь чувствую себя пойманным за руку. Прежнее, давно забытое чувство зависимости от жизни Хэддла и от его привычек, какой-то выворачивающей душу зазеркальности, с чем я столь отчаянно боролся в момент переселения на площадь Иордана, вкрадывалась в меня с новой силой, словно хроническая хворь после ремиссии. Мало того, что я жил в бывшей квартире Хэддла. В тех же четырех стенах я сожительствовал с его бывшей возлюбленной. С матерью его отпрыска. Что делать в такой ситуации?.. Мне доставались крошки с чужого стола! Или я опять раздувал из мухи слона?.. Я опять чувствовал себя самозванцем, незаконно и незаметно для себя вторгшимся в чужую жизнь. Но что самое невероятное ― еще и принимавшим эту жизнь за свою собственную.

Отверженный мужвскоре снова дал о себе знать. По возвращении в Париж, на следующий же день, Грош дозвонился мне и тоном собственника начал качать права. Добивался же, бедняга, всё того же: хотел вернуть себе принадлежавшее ему по праву ― жену, их общий «ровер», этот драндулет для карликов, который как раз был отдан в ремонт, протараненный в левый бок, а заодно репутацию порядочного человека. Я сразу, впрочем, обратил внимание на перемену в его тоне.

В те же дни перезвонив мне поздно вечером, Грош стал настаивать на встрече, уверял, что должен сообщить мне что-то важное. Я колебался. Но тут же вдруг мне стало мерещиться, что вот здесь-то меня и ждет разрешение всех загадок, что теперь-то я узнаю про Пенни всё. И я не устоял, согласился поговорить с глазу на глаз.

Мы встретились в кафе на следующий вечер. Заказав себе пиво, а мне рюмку белого вина, Грош стал кружить вокруг да около.

У него с Пенни был сын… Я делал вид, что не верю ему. Раз ты Грош ― словам твоим грош цена… Он настаивал: мальчику исполнилось три года, почти с рождения он жил в Америке у родителей Пенни. Сами они, с «женой», были не в состоянии им заниматься по «понятным» причинам. И вот получалось, что их разрыв сказывался прежде всего на ребенке. Полурусский мальчик был фактически лишен общения с отцом. И он, законный папа, даже не знал, с чего начинать, чтобы вернуть ребенка, чтобы вызволить его из железных объятий бабушки и дедушки, которые, отстаивая свои права на ненаглядное чадо, были готовы на всё и имели предостаточно связей, чтобы стереть его, при желании, в порошок.

Грош просил меня о помощи. Я должен был уломать Пенни привезти малыша в Париж…

Каким образом? Ради чего?.. Неодолимое искушение так и подхлестывало меня открыть чудаку глаза на несуразицу, творившуюся в его жизни. Так и хотелось простым русским языком разъяснить ему, что к чему, и прежде всего открыть бедолаге глаза на его мнимое отцовство. Жесткий мужской совет, и да бог с ним, если он мог услышать аналогичные рекомендации из уст любого современного ксенофоба, но с духом времени тоже лучше считаться, ― такой совет был бы несомненно наилучшим: ехал бы ты восвояси, пока так отпускают, и жил бы припеваючи, расписывая казино на Невском проспекте и выбросив из головы бредни о сладкой жизни на чужбине. Однако я так и не нашел в себе мужества сказать всё это вслух. Или просто пощадил его. Кто хочет знать о себе всю правду? Может ли человек ее вынести?

Грош смотрел мне в переносицу выжидающими собачьими глазами, с выражением той особой доверчивости и несдержанности, когда на лице у человека написаны все мысли и чувства, которые иной раз до мозга костей поражают в русских лицах, ― и мне было от души жаль его. Я разводил руками и ничего конкретного не обещал…